Антология  
Бессмертные

Scan - Alex1979. OCR & ReadCheck - Tatsiana http://oldmaglib.com
«Райчел Мид, Ф. К. и Кристин Каст, Рейчел Кейн "Бессмертные"»: Эксмо, Домино; Москва, СПб.; 2010
ISBN 978-5-699-42890-8

Аннотация

Вампиры очаровывают нас не тем, что кусают и питаются нашей кровью. Само по себе это не кажется привлекательным даже в исполнении какого-нибудь задумчивого красавца или же пылкой девы. Но добавьте сюда способность жить практически вечно, застыть в потоке времени и никогда не стариться — и это уже совершенно меняет дело. Вампиры восстают против времени и побеждают! Ведь сам смысл их существования в том, чтобы восставать против власти времени. А разве не в этом суть юности?
Окунемся в царство бессмертных!
Отправимся в путешествие по чудесным историям, собранным на этих страницах. И мы вместе, пусть временно, обретем частицу бессмертия.

Райчел Мид, Ф. К. и Кристин Каст, Рейчел Кейн и другие
«Бессмертные»

Филис Кристин Каст
Предисловие

Итак… и какого же черта вас, подростков, так тянет к вампирам? Ну хорошо, у меня есть кое-какие соображения на этот счет. Как и для любого зрелого, рассудительного человека старше тридцати, да еще и родителя, для меня естественно полагать, что их очарование как-то связано с… неужели с сексом? Признаюсь, что впервые прочла «Интервью с вампиром» сразу после его выхода в свет. Я не стану называть год, чтобы не пугать вас своим преклонным возрастом, но замечу, что мне тогда было шестнадцать и меня определенно увлекла и раздразнила неприкрытая сексуальность вампиров Энн Райс.
Но, пустившись в это путешествие по переулку Памяти, я поняла, что придется выдать не только свой возраст. Если быть честной с собой и с вами, я должна добавить, что причины привлекательности вампиров куда сложнее обыкновенного вожделения, ее нельзя объяснить лишь буйством гормонов и торжеством простейших инстинктов.
Я проглотила книжку Энн Райс а затем перешла к «Дракуле» Брэма Стокера и восхитительным «Хроникам Сен-Жермена» Челси Куинн Ярбро не только потому, что они эротичны, — это было бы слишком явным упрощением. В подростковом возрасте я увлеклась вампирами, поскольку отождествляла себя с ними.
Вот теперь мои взрослые читатели качают головами.
«Каст куда-то занесло… опять», — думают они.
Конечно, это звучит дико. Как может подросток семидесятых годов — или, к примеру, начала двадцать первого века — «отождествлять себя» с вампирами? Следите за моей мыслью. Будучи подростком, я где-то в душе понимала вампиров, поскольку в глубине своего переполненного гормонами существа верила, что тоже бессмертна. Это естественная уверенность, идущая рука об руку с юношескими прыщами и уроками вождения, подростковыми страхами и школьными баллами, и, пока я не вернулась к этому в воспоминаниях, я и не осознавала, почему на самом деле стремилась проглотить все легенды о вампирах, какие только могла найти.
Задумайтесь об этом. Вампиры очаровывают не тем, что кусают нас и питаются нашей кровью. Ведь само по себе это не кажется привлекательным, даже в исполнении томного задумчивого красавца или пылкой девы. Но добавьте сюда способность жить практически вечно, застыть в потоке времени и никогда не стариться, — и это уже совершенно меняет дело. Вампиры восстают против времени и побеждают! Подростки это улавливают. Ведь сам смысл их существования в том, чтобы восставать против власти времени — выражается ли эта власть в появлении морщин, или в попытках родителей воспитывать отпрысков, или в грозящей всякому смерти. В этом все дело — по крайней мере, в значительной степени.
Надеюсь, теперь вы киваете и усмехаетесь.
«Каст никуда не занесло. Она стара, ясное дело, но ее не заносит. Пока», — думаете вы.
Разве удивительно, что Баффи произвела такой фурор? Ведь она олицетворяет саму суть подросткового бытия. Все, что касается Баффи и ее команды, — сплошное очарование. С одной стороны, для них конец света может случиться в любой день. С другой — Баффи кажется неуязвимой, и этому не мешает даже ее гибель, причем дважды! И в кого она влюбляется? В вампиров, конечно же. Да, Баффи гуляет и со смертными парнями, не желая признавать, что у нее никогда не выйдет ничего путного с обычными ребятами ее возраста (и вида). Ангел и Спайк стары и должны бы считаться чудовищами, но вместо этого Баффи чувствует в них родственные души и влюбляется в них. Почему — я имею в виду, помимо того, что они оба такие красавцы? Будучи вампирами, они символизируют все, что Баффи как подросток считает неотъемлемой частью себя: возможность жить бесконечно, не теряя очарования юности. И это работает! Спайк и Ангел вместе с Баффи привлекают и зрительниц, и вне зависимости от того, пятнадцать нам или пятьдесят, мы тоже хотим быть с ними — чтобы разделить всю прелесть достижимого бессмертия и вечной любви.
В этом направлении я веду игру и в собственном вампирском цикле для юношества «Дом ночи», который пишу в соавторстве со своей дочерью Кристин. В наших книгах героиня-подросток Зои Редберд сменяет жизни и миры — отказываясь от человеческого существования, чтобы вступить в мир вампиров, где она пройдет Превращение во взрослого вампира или умрет. Во время Превращения Зои изо всех сил пытается сохранить отношения со своим молодым человеком. Она не готова полностью принять магию, страстность и вечность вампиров, но в то же время ее неумолимо притягивает очарование этой расы, лучше всего представленной персонажами Эриком Найтом и Джеймсом Старком, в которых она видит олицетворение вечности. В более поздних книгах цикла появляется еще и таинственный падший ангел Калона — он действительно бессмертен в прямом смысле слова, — это и пугает, и привлекает Зои со все большей силой. А заодно с ней и читателей цикла.
Думаю, в легендах о вампирах есть кое-что еще, близкое именно подросткам, — страх, идущий рука об руку с обещанием вечности. Он похож на тот сладкий ужас, который вы испытываете, впервые задумываясь об уходе из дома. Вы хотите этого, предвкушаете и мечтаете об этом, но вас останавливает пугающая мысль, что стоит это сделать — и ничто уже не будет прежним. Однако даже сам этот страх волнует и зачаровывает. Вампиры несут на себе отпечаток того же волнения. Конечно, все мы можем преодолевать собственную нерешительность и тянуться к бессмертию, но, возможно, только подростки действительно готовы его принять, поскольку будущее для них пока туманно, зато жива вера в то, что вечность достижима, юность способна покорить смерть, а любовь побеждает возраст и безразличие.
Ведь разве не в этом суть юности? Всем нам в молодости кажется, будто мы бессмертны. Подростки уже достаточно повзрослели для того, чтобы ощущать грядущую зрелость и свободу, которую она дает, но в то же время еще достаточно юны для веры, что сумеют сохранить себя и не превратятся в копию родителей (страшная для них перспектива).

Именно это делают вампиры, и за это мы в них влюбляемся. Независимо от того, в какую именно легенду мы погружаемся, живем ли в мире Лестата, Эдварда и Беллы, Ангела и Баффи или даже моей Зои Редберд, — все очаровывающие нас бессмертные пытаются сохранить собственную личность и найти любовь, которая не угаснет на протяжении их долгих жизней. Они увлекают нас за собой, и, возможно, это путешествие кажется наиболее реальным именно тем из нас, кто все еще юн.
Следуйте за мной, ну же. Давайте вновь окунемся в царство бессмертных. Я ошеломлена разнообразием и яркостью историй, созданных чудесными авторами этого сборника. Всегда приятно навестить Морганвилль Рейчел Кейн. Снова приносит радость уже знакомое волшебство Танит Ли. Я улыбнулась миру Кристин Каст, где вампиры были созданы древними фуриями, как гордая мать — и как довольный читатель. Финал истории Клаудии Грэй о временах до войны Севера и Юга привел меня в восторг. В «Призрачной любви» Синтии Лейтич Смит меня приятно удивили повороты сюжета. От «Голубой луны» Райчел Мид у меня перехватило дыхание. Постапокалиптическое видение Нэнси Холдер подарило мне дикое, пугающее ощущение погони, а вампирическая сирена Рейчел Винсент приятно дополнила наше собрание легенд.
Я приглашаю вас присоединиться ко мне в путешествии по чудесным историям, собранным на этих страницах. Мы вместе будем зачарованы обаянием вампиров и тем самым — пусть временно — обретем частицу бессмертия.

Синтия Лейтич Смит
«Призрачная любовь»

По пути на работу я прохожу мимо обветшалого белого дома, где жил в детстве. Теперь его окна заколочены, дверь тоже. Полагаю, здание выставят на аукцион и, скорее всего, продадут по дешевке. Никто не стремится покупать жилье в городе Спирит, штат Техас.
Год за годом выпускники средней школы собирают вещи и уезжают: один или два — в колледж, остальные — на работу в большие города. А раз в две недели толпа собирается в похоронном бюро выразить свои соболезнования кому-то из стариков. Обслуживание смерти — самое доходное дело в городе.
Кажется, что каждый из нас либо умирает, либо уезжает. Но я никуда не собираюсь. Спирит — мой дом. Этот маленький кусочек мира важен для меня, и это говорит о многом.
— Коди! — окликает сзади звонкий женский голосок.
Не обращаю внимания — я никогда не был особенно разговорчивым.
— Коди Страйкер! — окликают меня опять. Это юная дочь новоизбранного мэра — того самого, который собирается превратить пустующие магазинчики на первых этажах в антикварные лавки, а заброшенные дома — в гостиницы «номер плюс завтрак» и предложить Спириту новое будущее. По крайней мере, так он утверждает. — Подожди, — просит она. — Мне нужно с тобой поговорить.
Я останавливаюсь, оборачиваюсь. Я сказал, никто сюда не переезжает? Стоящая передо мной девица — исключение из этого правила. Прошлой осенью Джинни Огастин и ее родня прибыли в Спирит после того, как банк забрал в счет долга их дом в Вудлендсе.
Обычно новичку приходится прожить в городе не меньше года, прежде чем он сможет баллотироваться на подобную должность, но никто другой на нее не претендовал, городской совет подписал отказ, и мистер Огастин прошел как единственный кандидат.
Девичья ладонь ложится на мой рукав; я мрачно гляжу на нее, и Джинни отдергивает руку.
— Я полагаю, мы прежде не встречались. Я…
— Я знаю, кто ты, — бурчу я, двигаюсь дальше и, искоса глянув на нее, спрашиваю: — Чего ты хочешь?
Она ошеломленно моргает, и меня слегка покалывает чувство вины.
— Что ж, — снова начинает Джинни, — кое-кто, видно, встал не с той ноги. Суть вот в чем: я собираюсь заняться продажей билетов для тебя. Круто? В смысле, билетов в кино, — добавляет она, так и не дождавшись от меня ответа. — На фильмы. Понимаешь, о чем я?
Я понимаю. Сегодня, в восемь вечера, впервые за пятьдесят с лишним лет вновь откроется кинотеатр «Старая любовь». Чтобы заплатить за него первый взнос, я после смерти дядюшки Дина продал треть его скота, древнее ружье и лодку. За все это я выручил сущие гроши, но и «Старая любовь» стоила недорого.
Мне спокойнее от того, что у меня есть место, где я могу проводить ночи, и цель — помимо утоления собственной жажды. И лишний предмет для размышлений — кроме той ночи, когда я в последний раз сцепился со своим дядюшкой.
Я иду дальше, — Джинни не отстает, но я пытаюсь не обращать внимания.
В свои шестнадцать она довольно симпатичная, среднего роста и с хорошей фигурой. Зубы у нее ровные и жемчужно-белые, длинные медово-золотистые волосы обрамляют дружелюбное личико. В сочетании с тесной зеленовато-голубой футболкой, на которой стразами выложено слово «нахалка», и выцветшими джинсами, обрезанными выше колена, это придает ей такой вид, будто она родилась и выросла в Спирите, — настоящей девчонки из захолустного городка.
Когда мы добираемся до кинотеатра, она настойчиво обходит здание следом за мной. С показной скромностью облокачивается на дверь, пока я выуживаю ключи из кармана джинсов.
— Важный вечер, — замечает она. — Волнуешься?
— Нет, — лгу я, отпирая засов, и уже из-за порога добавляю: — И не нанимаю работников.
— Правда? — переспрашивает Джинни и просовывает в дверную щель ногу, обутую в сандалию. — Ты имеешь в виду, что намерен управлять проектором, готовить попкорн, пополнять товары на стойке, пробивать чеки на еду и напитки, пылесосить ковер, добавлять туалетную бумагу и разбираться с… что там делают администраторы — со всей этой бумажной волокитой и счетами — и все сам? Подумай об этом, ковбой. Как ты собираешься продавать билеты и управляться с баром в одно и то же время?
Мне не хочется ее поощрять, но и злить тоже не хочется. В настоящее время мне не нужны лишние осложнения. Но лучше бы она просто ушла.
— Я не собираюсь продавать напитки и закуску.
— Как же, это ведь твоя прибыль! Сколько ты там назначил — три бакса за сеанс? Я знаю, люди в этих краях прижимистые, но ты вообще представляешь, во сколько тебе обойдется, скажем, одно электричество? На дворе лето. Это Техас. Подумай: одни кондиционеры чего стоят.
Честно говоря, этого я не учел. Не то чтобы я получил степень по деловому администрированию или чему-то в этом роде — все мое образование ограничивается средней школой. Закончил я ее пару недель назад, а до того каждое лето подстригал газоны, но кинотеатр станет моим первым настоящим делом, не связанным с работой на ранчо. Может, я слишком высоко замахнулся?
— Вдобавок, — продолжает Джинни, — страховка, налоги, а еще, возможно, тебе придется давать рекламу для привлечения приезжих. Основатели Спирита сыграли заметную роль на заре республики, а исторический туризм становится…
Все правильно, она же дочь политика.
— Достаточно. Заходи, — предлагаю я, открывая дверь шире, хотя и знаю, что еще пожалею об этом. — Поговорим.
Пока мы идем по служебному коридору, Джинни молчит. Тут, внутри, жарко и душно.
Интересно, что ей известно о трагической истории здания, о его давнишней славе — и известно ли хоть что-нибудь? О том, как в тысяча девятьсот пятьдесят девятом году в здешней кладовке нашли мертвую девочку-подростка по имени Соня Митчелл. Еще одна девушка, Кэтрин — не помню фамилии, возможно, Фогель, — вообще исчезла бесследно. Как и Джинни, она незадолго до этого приехала в город, и ее тела так потом и не обнаружили. Обе девочки работали в кинотеатре. И — опять же как Джинни — им обеим было по шестнадцать лет.
Все в округе слышали эту историю. Время от времени здесь пытались устраивать вечеринки, но все они кончались тем, что участники разбегались, истошно вопя о привидениях.
Нет смысла отрицать, что в этом кинотеатре таится нечто зловещее. За последнюю неделю я многажды видел букву «С», нарисованную в пыли, и снова и снова стирал ее. Я мог бы поклясться, что раз или два слышал негромкий голос, идущий откуда-то изнутри здания. Заманчивый, мелодичный, женский… Он преследовал меня даже во сне.
Выйдя вместе с Джинни в вестибюль, я, несмотря на жару, не стал включать кондиционер.
Вместо этого я осмотрел свои новые владения, пытаясь представить, какими увидят их сегодняшние посетители. Это величественное помещение с огромной старинной хрустальной люстрой, построенное еще в те времена, когда хлопок был нашим королем. Золотые с багряным обои поблекли, кроваво-красный ковер обветшал, как и алая обивка кресел в зале — и в партере, и на балконах, — но здесь по-прежнему царит романтическая атмосфера и слышится шепот прошлого.
Кроме того, он нравился маме. Всякий раз, когда мы проходили мимо, она говорила, что «Старая любовь» — это призрак былой славы Спирита, напоминание о том, кем мы некогда были и можем стать снова.
— Ты умеешь управляться с кассой? — спрашиваю я Джинни, показывая на аппарат.
Она уже забавляется с ним. У меня есть только один, установленный на билетной стойке. Это старая модель, которую я заказал на аукционе Bay.
— Хмм, — тянет Джинни, окидывая взглядом вестибюль, и вдруг светлеет лицом. — Знаю! Мы можем разложить сладости и попкорн на прилавке, повесить ценники и поставить коробку с прорезью для денег — полагаясь на людскую честность. Как в библиотеке поступают со штрафами за просроченные книги.
В большинстве мест это бы не сработало. Но в Спирите все пройдет как надо.
— У меня в конторе есть какие-то коробки, — сообщаю я, поневоле признавая ценность этой идеи, и, чуть помолчав, добавляю: — В любом случае, почему ты так хочешь эту работу?
— Деньги лишними не будут, — пожимает плечами Джинни.
Что ж, для меня тоже. Имея в перспективе вечную жизнь, поневоле озаботишься долгоиграющим финансовым планом. И, насколько я понимаю по озабоченности Джинни, других мест работы, до которых можно было бы добираться пешком, в округе нет. Держу пари, она привыкла ездить на крутой машине — которую, опять же готов поспорить, изъяли за долги.
Невольно прикидываю, не стоит ли за ее стремлением сюда что-то еще. Я и сам неплохо выгляжу, и дело не в излишней самоуверенности. От отца, кем бы он ни был, я унаследовал блестящие черные волосы, резкие черты лица и смуглую кожу, на фоне которой особенно ярко блестят голубые глаза, доставшиеся мне от матери. К тому же работа на ранчо дядюшки Дина сделала меня жилистым и крепким.
За пределами Спирита девчонки обычно заигрывают со мной — но я бы сказал, что умею им отвечать.
С другой стороны, местные меня жалеют и сочувствуют: я лишился матери в возрасте всего десяти лет. К тому же они знали, что за человек дядюшка Дин, и в последующие годы им не раз приходилось замечать у меня синяки. Долгое время я верил, что рано или поздно кто-нибудь — священник, учитель, школьная медсестра — донесет на него в службы социального обеспечения, но этого так и не произошло. Полагаю, большинство людей боялось дядюшку Дина не меньше, чем я сам.
Джинни смотрит на меня со странной понимающей улыбкой, и я вдруг осознаю, что она ждет моего решения. С одной стороны, она может оказаться полезной, это факт. С другой стороны — есть ли у нее парень? Так или иначе, мне придется проводить немало времени рядом с этой девицей, существом из плоти и крови, а это чревато лишними сложностями. Плоть — это проблема. Кровь — это проблема. И еще не поймешь, что хуже.
— Ладно, — говорю я. — Ты принята на работу.
От разговора нас отвлекает дребезжание люстры.
— Сквозит, — замечает Джинни, оглядываясь вокруг. — Но откуда бы?
Она задает слишком много вопросов.
— Я включил кондиционер.
Это ложь.

Мы смехотворно долго торгуемся, но в конце концов я соглашаюсь накинуть десять центов сверх минимальной заработной платы и отсылаю Джинни домой, чтобы она переоделась в строгую белую блузку, черные брюки и туфли и вернулась через пару часов.
Отпирая дверь в свою тесную контору, я без восторга осознаю, что мне, возможно, придется нанять еще одного работника. Кого-то из местных. И поспокойнее.
Передо мной стоит задача в течение ближайших лет добиться взаимопонимания с жителями Спирита. Может, они и не знают, что я такое, но со временем выяснят. Если план мэра Огастина по «оживлению» городской жизни, вопреки вероятию, вдруг сработает, мне предстоит общаться со многими поколениями горожан. И нужно убедить их, что я ничуть не более опасен, чем Эдвин Лабардж, коллекционирующий стеклянные шарики с фигурками внутри, или Бетти Мюллер, имеющая привычку разговаривать со своим покойным мужем, или мисс Жозефина и мисс Абигайль, уже лет тридцать живущие как «соседки по комнате». Мне понадобятся люди для прикрытия, — чтобы посетители, приезжающие из соседних городков, не заметили, что юный владелец кинотеатра, похоже, не стареет вовсе.
В конторе я включаю лампу потолочного вентилятора и принимаюсь копаться в старых газетах и коробках, отыскивая подходящий денежный ящик для прилавка.
На глаза мне попадается заголовок передовицы пожелтевшего номера газеты «Часовой Спирита» от 13 июня 1959 года. «Город скорбит о дочери; пропала еще одна девушка», — гласит он.
Я поднимаю его, изучаю черно-белое изображение — ямочки на щеках и смеющиеся глаза Сони. Обвожу пальцем контур прически вокруг ее милого личика. Шестнадцать навсегда.
Я никогда не хотел быть чудовищем, убивающим невинных.
Пошарив в небольшом холодильнике, я достаю бутылку крови, наливаю полную кружку с эмблемой сельскохозяйственного и политехнического университета Техаса и подогреваю ее в стоящей на полке микроволновке.
Потом прикрываю глаза, смакуя вкус и в то же время борясь с отвращением.
Таким я стал всего лишь считаные недели назад.
Забавно. Я привык посмеиваться над этими журналистскими байками о неприятностях, подстерегающих детей в Интернете. Ведь каждое поколение взрослых твердо верит, будто любое новое веяние — от коротких платьев и рок-н-ролла до Всемирной паутины — по умолчанию предвещает конец света. Мне сдается, что отцовство или материнство приводят к амнезии, за которой следует паранойя, хотя, должен признать, было бы мило, если бы кто-то так обо мне тревожился.
Вскоре после того как дядюшка Дин сломал мне ребро, я услышал в школе, что некий парень из Афин, штат Джорджия, продает по сети «эликсир силы». Я решил, что это какой-то стероидный коктейль. Пусть рискованно, но моя жизнь и помимо того не была безопасной. Ходили слухи, что университетская футбольная команда из Эль-Пасо выиграла в прошлом году первенство штата именно потому, что получила от того парня целую цистерну загадочного средства.
Все оказалось так просто. Я позаимствовал кредитку дядюшки Дина и оформил заказ. Флакон прибыл той же ночью, упакованный в коробку с сухим льдом.
«Что за чертовщина?» — как мне помнится, думал я, откручивая пробку.
И оказался прав — это была самая настоящая чертовщина.
Отбросив воспоминание, я потянулся за бутылкой, чтобы налить себе еще крови.
На запотевшем стакане виднелись какие-то линии, будто прочерченные пальцем. Что-то похожее на букву «С». Еще мгновение назад ее там не было. Она становится смелее, отчаяннее пытается привлечь мое внимание. Признаюсь, это кажется мне лестным.
— Соня? Это ты?

— Ну и как тебе? — спрашивает Джинни, выравнивая на стойке только что наполненные бумажные стаканчики.
— Неплохо.
Приходится отдать ей должное. В импровизированной униформе, дополненной собранными в хвост волосами, Джинни выглядит, словно воплощение всеамериканской добропорядочности. Заодно она упросила свою мать заехать в универмаг «Уолмарт» — парой городков севернее, и они привезли лед, несколько двухлитровых пластиковых бутылок газировки (диетическая кола, обычная, «Доктор Пеппер», «Спрайт») и коробок шоколадных батончиков со скидкой. Впечатляющее проявление энтузиазма — даже, можно сказать, боевого духа.
Она радостно улыбается и отходит за черным маркером, чтобы написать ценники и инструкции по оплате. Маркер, как и доску для записей, она принесла с собой. Я тем временем устанавливаю на стойке коробку из конторы, обернутую в яркую золотистую бумагу — тоже купленную в «Уолмарте».
Мой взгляд задерживается на коже над яремной веной девушки. К счастью для Джинни, я могу позволить себе покупать «питание» с доставкой на том же сайте, где приобрел и первоначальную дозу.
Той ночью, когда я зарыл дядин труп за амбаром, пришло электронное письмо от продавца, содержащее извещение, что я получил «статус особого клиента» и код, чтобы войти в систему для дальнейших покупок. Там я обнаружил много занятного: длинный список вопросов и ответов, касающихся нашего вида, сведения о том, как смешивать различные коктейли из крови и вина, и вдобавок бесплатную службу знакомств («Любовь, которая длится»), к услугам всех зарегистрированных пользователей. Сознаюсь, я это пролистал, и, несмотря на ужас ситуации, меня позабавили советы на тему, как отращивать клыки, уменьшать себе бедра и найти «спутника для вечной жизни». Пользоваться данными услугами у меня не было ни малейшего желания.
Может, я и простак, помогающий обеспечить безбедную старость какого-нибудь изверга. Но я получил, что хотел. Теперь я способен защитить себя от кого угодно.
Я еще просто не представлял себе, насколько дорого мне это обойдется.

Выглядывая из окна кинотеатра на Главную улицу, я с радостью обнаруживаю, что там уже выстроилась очередь — горсточка подростков и помощник шерифа округа с женой.
На этой неделе я показываю «Призрак оперы». На следующие три у меня намечены «Дом с привидениями» с Винсентом Прайсом, «Охотники за привидениями» и просто «Привидение».
Я использую в своих интересах зловещую славу этого местечка. Надеюсь, Соня не возражает. Снова и снова, прибивая отошедшую половицу, или чистя ковер, или помещая в дамскую уборную ароматизатор с крем-карамельным запахом, я невольно задумываюсь, одобряет ли это она. Не могу избавиться от ощущения, будто пытаюсь произвести на нее впечатление.
Занятия в школе вот уже пару недель как закончились. Новизна лета успела выветриться. Футбольные команды и группы поддержки проводят усиленные тренировки, но к закату они освобождаются и не прочь спустить пар. Я сумею привлечь и местных, и народ из окрестных городков — хотя бы просто потому, что заняться здесь больше нечем.
— Три минуты, — объявляю я, отмечая, что очередь снаружи стала длиннее.
В основном, я уверен, пришедшими движет любопытство. Но для начала и это неплохо.
— Так долго? — восклицает Джинни, пристраивая на место табличку. — Лед растает.
— Лед будет в порядке. Ты… ты хорошо справляешься.
Я способен выносить солнечный свет, хотя, похоже, он меня ослабляет. В точности как и сияющая улыбка Джинни. Она поспешно направляется к билетной кассе, но на полдороге вдруг оступается и издает легкий крик. Не задумываясь, я перехожу на сверхъестественную скорость, чтобы успеть подхватить ее.
Джинни удерживается на ногах, опираясь на мое плечо.
— Откуда ты взялся?
Никогда в жизни у меня не было приятелей-сверстников, да и вообще я ни с кем не дружил лично, только болтал с парой человек по Сети. И совершенно не представлял, каково это, когда тебя тянет к кому-то. Но я не настолько глуп, чтобы придавать этому большое значение.
— С тобой все в порядке? — тем не менее спрашиваю я.
— Вроде бы, — откликается она, выпрямляясь. — Готова поклясться, я обо что-то споткнулась.
Мы оба смотрим вниз на гладкий красный ковер.

Джинни отлично справляется за кассой. Она рассыпает «да, мадам» и «да, сэр» взрослым, лучится дружелюбием с подростками и со всем очарованием дает понять, что, несмотря на зловещую историю кинотеатра и якобы населяющих его призраков, весь замысел с фильмами о привидениях — не более чем шутка. Все мы тут просто развлекаемся.
Тем временем я расставляю новый ряд стаканов с лимонадом. Превосходно. Благодаря системе оплаты «по совести» мне совершенно не приходится общаться с посетителями.
По крайней мере, до тех пор, пока к коробке с парой свернутых долларов не приступает помощник шерифа округа.
— Юный мистер Страйкер, правильно? — уточняет он.
— Да, сэр, — ровным тоном отвечаю я. У меня никогда не было неприятностей с законом. По сути, я известен как вполне добропорядочный гражданин, которому в детстве пришлось нелегко, но который тем не менее окончил школу с отличием и заслуживает уважения. — Добро пожаловать в «Старую любовь».
— Как дела у твоего дяди? — интересуется он, выбирая колу, пачку карамели в шоколаде и упаковку красных лакричных конфет. — Ребята в придорожной закусочной Хэнка спрашивали о нем.
Я знал, что рано или поздно начнутся расспросы. Становится горько от напоминания, что у дядюшки Дина имелись приятели, знавшие его с другой, лучшей стороны, которую мне случалось увидеть лишь мельком, в редкий выходной или когда он срывал знатный куш.
Незаметно сглотнув комок в горле, я напоказ оглядываюсь по сторонам и твердо встречаю взгляд помощника шерифа.
— Между нами? — понизив голос, спрашиваю я, так же, как и он, растягивая слова.
В ответ следует отрывистый кивок.
— Думаю, он в конце концов все же разозлил не того человека. Унес ноги в Матаморос, пока за ним не пришли. Даже не попрощался.
Помощник шерифа покупается на это.
— И скатертью дорога, — бормочет он, отходя.
Затем, передав стаканчик лимонада жене, вновь оборачивается ко мне.
— Рад видеть, — добавляет он, — что ты не тратишь времени впустую. Твоя матушка была славной женщиной.
Еще сколько-то минут я разливаю напитки и порой бросаю «привет» или «как дела?», пока посетители выбирают себе что-нибудь и расплачиваются. Но вскоре замечаю какую-то суматоху у билетной кассы.
— Бен, пожалуйста, — повышает голос Джинни, — меня ждут клиенты.
Бен Мюллер учился в средней школе на год младше меня. Его старший брат играет в футбол за университет Бэйлора, мама преподает в начальной школе, а папа владеет агентством по продаже подержанных автомобилей у шоссе. Его дедушка Дерек Мюллер сорок лет прослужил шерифом и умер два года назад от сердечного приступа. Сам Бен известен как крепкий, разносторонний спортсмен, исправно посещающий церковь. Я знаю его только понаслышке, но он много ухмыляется и похож на одного из этих стандартных блондинов с развлекательного телеканала «CW».
— Какие-то затруднения, Джинни? — спрашиваю я, подходя ближе.
Бен смеется — сердитым, резким смехом.
— А ты что, тоже урод?
За его спиной Триша, владелица салона красоты, шепчется со своей лучшей подругой Марти. Это неофициальная «горячая линия» новостей. Если «Старая любовь» приобретет репутацию места, где буйствуют юные хулиганы, все кончено. Мне надо разобраться с этим быстро и без раздувания скандала.
— Бен, пожалуйста, — повторяет Джинни. — Плати или уходи.
— Ладно, — отвечает тот. — Но просто имей в виду, что я…
Я беру его за руку, и, готов поклясться, он удивлен силой моей хватки. Смотрю ему в глаза, осознавая, что я на пару дюймов выше. Судя по «часто задаваемым вопросам» на сайте моего поставщика крови, некоторые из нас способны делать внушения людям — слабовольным или перенесшим сильное потрясение. Стоит попробовать.
— Ты уже собираешься уходить, — ровным голосом сообщаю ему я.
— Я уже собираюсь уходить, — повторяет за мной Бен и разворачивается кругом, чтобы выйти через главный вход.
Странно, что это сработало. Я, конечно, плохо знаю Бена, но никогда не считал этого парня слабовольным, да и на потрясения его безоблачная жизнь явно небогата.
— Мой герой! — восклицает Джинни, и в ее голосе слышится искренняя признательность.
Затем она приветливо улыбается следующим в очереди двум дамам.
— Чем я могу вам помочь?

Когда последний посетитель усаживается, я запускаю на кинопроекторе «Призрак оперы». Затем слышу, как Джинни выкрикивает мое имя. Судя по голосу, она потрясена и испугана.
Едва не кувырком слетев вниз по лестнице, я врываюсь в распахнутую дверь дамского туалета и вижу слово «убирайся», выведенное на зеркале темно-лиловой помадой.
Перед тем как мы открылись, его здесь не было. И я не приметил, чтобы кто-то заходил в уборную до начала сеанса. Судя по выражению лица Джинни, автор надписи не она, но по цвету буквы совпадают с помадой у нее на губах.
— Это моя, — подтверждает она, взяв со столика тюбик. — Лежала у меня в сумочке.
Я сам по ее просьбе запер сумочку в конторе, когда она вечером явилась на работу.
Это явно дело рук Сони. Я и не знал, что она способна перемещать предметы. В любом случае похоже, что она желает оставить это здание себе. Не понимаю, в чем дело. Мы еще только знакомимся, но до сих пор все шло вполне благополучно.
— Дурацкая шутка, — говорю я, чтобы успокоить Джинни. — Давай вытрем зеркало.
Она открывает небольшой шкафчик, чтобы достать пульверизатор с очистителем для стекол и рулон бумажных полотенец.
— Что ты сделал с Беном? — спрашивает она вполголоса, и я осознаю собственную промашку.
Если я хочу оставаться вне подозрений, мне придется так или иначе улаживать дела с людьми — а особенно с заурядными нарушителями порядка, — не прибегая к своим способностям. Больше никакого внушения. И, раз уж на то пошло, больше никакой сверхскорости.
— Что происходит между тобой и Беном? — отвечаю я вопросом на вопрос.
Джинни принимается опрыскивать стекло.
— Я могу тебе доверять?
Это куда более серьезный вопрос, чем она сама думает. Не уверен, что я знаю на него ответ.
— Можешь мне рассказать, — откликаюсь я. — Спроси кого хочешь. Я не сплетник.
Вот это по крайней мере правда. Она выглядывает за дверь уборной, проверяя, нет ли там кого.
— Ну…
— Погоди. Пойдем ко мне в контору. Там есть замок. Никто туда случайно не зайдет.
— Но что насчет… — начинает она, кивая на зеркало.
Я пожимаю плечами:
— Скажем, что это был призрак.
— Призрак? — переспрашивает Джинни.
По дороге я пересказываю ей всю историю, представляя призрака персонажем местного фольклора. Судя по серьезному выражению лица моей сотрудницы, она либо находит отвратительной или богохульной саму идею, либо сейчас занята более насущными вопросами.
Я отпираю контору, сажусь за стол и жду, стараясь ничем не выказывать нетерпения. Мы не можем долго оставаться здесь за закрытой дверью: в конце концов, она еще несовершеннолетняя.
Однако есть в ней что-то, из-за чего между нами возникла особая связь. За этот день я сказал Джинни больше слов, чем кому бы то ни было за весь прошлый год.
Она скрещивает на груди руки.
— Я пока что не слишком хорошо знаю жителей Спирита, гораздо хуже, чем они знают друг друга. И насчет Бена я не знала.
Наклонившись, я сбрасываю с ящика газеты, чтобы она могла сесть.
— Что насчет него?
Она присаживается.
— Мы вместе отправились на школьную вечеринку. Потом Бен снял комнату в придорожном мотеле. Я думала, что это ничего особенного не означает. А он считал, что это означает, э…
— Понимаю, — перебиваю я.
Многие парни возлагают на школьные вечеринки надежды определенного рода. Любопытно, как Бен принял ответ «нет» — вернее, насколько плохо принял? Раз он до сих пор не оставляет Джинни в покое, надо понимать, что сцена вышла неприглядной.
— Мне пришлось вылезти через окно ванной комнаты, — добавляет она.
Могло быть и хуже.
— Хочешь, чтобы я проводил тебя вечером домой?
— Да, — Джинни осекается и встает. — Нет. Все в порядке. Просто… я совершенно не хотела, чтобы все так обернулось. Никогда не думала, что одно паршивое свидание станет…
— Преследовать тебя вечно? — заканчиваю я.
Она заметно вздрагивает.
— Откуда ты знаешь?
Дядюшкино лицо мелькает перед моим внутренним взором.
— Вероятно, интуиция.

Как только уходит последний счастливый посетитель, Джинни проносится по вестибюлю с большим черным мешком для мусора.
— Давай покончим с этим и пойдем отмечать! — кричит она и, сверкнув лучезарной улыбкой, исчезает в зале.
Отмечать? Похоже, мне придется усадить ее и объяснить, что мы с ней — работник и наниматель и ничем большим стать никогда не сможем. Разве что… сейчас ей мог бы пригодиться друг.
— Погоди, — окликаю ее я. — Давай помогу.
Я подхватываю мешок, и до меня доходит, что, возможно, стоило бы начать с уборных. Выхожу в коридор — и замедляю шаг. Вновь этот таинственный голос.
— Соня?
Это она поет?
— Соня!
Полиэтиленовый мешок выскальзывает из моих пальцев на красный ковер, и я спешу в направлении звука. Он становится громче, яснее с каждым моим шагом.
Я уже слышал эту песню. В Спирите ловятся всего три радиостанции: одна на испанском, вторая — посвященная музыке в стиле кантри-н-вестерн и третья — играющая старые шлягеры. Это хит пятидесятых «Знать его — значит любить его». Довольно милый, хотя и скучноватый, и, если уж ты его услышал, он будет преследовать тебя весь день.
Голос приводит меня к двери в неопрятную комнату отдыха, с которой я решил разобраться позже. Я как раз тянусь за ключами, когда предположительно запертая дверь распахивается сама.
Внутри прохладно, куда прохладнее, чем должно бы быть, — тем более в непроветриваемом помещении. Моему взгляду открываются раковина и шкафы, пустое место, где некогда стоял большой холодильник, видавший виды стол размером на шестерых и пять металлических стульев.
Голос доносится от одного из десятка ржавых личных шкафчиков, выстроившихся вдоль стены.
Я успел затаить дыхание — могу и вообще не дышать.
— Что ты пытаешься мне сказать?
Открываю шкафчик — там пусто. Голос становится громче, а воздух холоднее.
Слышу, как у меня за спиной что-то шлепается на стол. Быстро обернувшись, вижу пыль, все еще висящую в воздухе, а под облаком пыли на полу — небольшую книжку в тряпичном переплете. Подхожу ближе, и песня с каждым моим шагом стихает. Беру книгу в руки, и становится тихо. Это дневник.
Пролистываю записи, каждая из которых подписана буквой «С». Нахожу старую фотографию симпатичной темноволосой девочки — той же самой, чей портрет напечатан на первой полосе «Часового Спирита» пятьдесят девятого года, лежащего в моей конторе. Она прижимает к себе полосатого котенка.
Поразительно. В моей до сих пор одинокой жизни внезапно объявились сразу две девушки.
Джинни понять не так уж и сложно. Но Соню? Пение, дневник, даже таинственное «С» то тут, то там — все это выглядит признаками радушной встречи и не вяжется со словом «убирайся» в туалете. Она действительно хочет, чтобы я ушел, или просто поддерживает игру в кинотеатр с привидениями?
Мигом позже в другом конце здания снова раздается крик Джинни.
Когда я добираюсь до зала, она стоит в проходе, согнувшись и крепко стиснув свое правое предплечье. Сквозь пальцы сочится кровь. Я чую ее. Я почти ощущаю ее вкус. Мои клыки удлиняются.
Приходится помедлить, чтобы взять себя в руки.
— Джинни! — окликаю я, как будто не замечаю.
— Я здесь, — отзывается она, выпрямляясь.
Ее лицо скрыто под медовыми волосами.
Я бросаюсь к ней.
— Что случилось? Ты поцарапалась о кресло?
Они уже старые, и тяжелые сиденья с мягкой обивкой просели. Она могла пораниться о пружину.
— Нет.
Джинни разжимает пальцы, показывая мне три коротких, глубоких царапины. Они похожи на отметины от ногтей.
— Как будто меня ветер полоснул когтями, — озадаченно добавляет она.
Это Соня.
Я ловлю себя на том, что облизываю губы.
— Нужно зашить. Давай…
— Нет, — возражает Джинни. — Все в порядке. Просто это застало меня врасплох.
— Останутся шрамы, — настаиваю я.
— Дай мне твою рубашку, — парирует она.
— Что?..
— Твою рубашку. Тогда я смогу, ну, ты знаешь, наложить давящую повязку.
Смущенный недопониманием, я принимаюсь расстегивать пуговицы. Как могу, складываю ткань и обматываю ей руку.
— Мой герой, — снова говорит Джинни.
Она привстает на цыпочки, чтобы чмокнуть меня в щеку, но теряет равновесие, и ее губы вместо этого касаются моего горла и задерживаются там.
— Так насчет того, чтобы отметить…
— Иди домой, Джинни, — отрезаю я, отстраняясь.
Она выглядит обиженной, словно ребенок, — каковым, собственно, и является.
— Но…
— Я имел в виду, — уже мягче уточняю я, — тебе лучше было бы пойти домой.
Рассерженная, она удаляется по проходу и скрывается за дверью. Я смотрю ей вслед.
А затем бестелесный голос — тихий, мелодичный и яростный — шепчет у меня в ушах:
— Убийца, убийца, убийца…

Позже, вернувшись на дядюшкино ранчо, я подхожу к его могиле за амбаром. Я завернул тело в мексиканское одеяло и зарыл поглубже, место ничем не отмечено — только голая, слежавшаяся земля. Пытаюсь убедить себя, что здесь ему лучше, чем на старом городском кладбище. Дядюшка Дин любил эту землю — насколько он вообще был способен что-то любить.
И все же меня мучает, что он погребен таким неподобающим образом — ни камня, ни креста. Может, он и не был хорошим человеком, но зато приходился старшим братом моей маме.
С приближением зари я стряхиваю с себя чувство вины и ухожу в дом.
Теперь я брожу по Сети, прихлебываю разогретую в микроволновке кровь и изучаю материалы о призраках. История Сони вполне соответствует тому, что я уже узнал. Ее смерть была внезапной и мучительной, а убийцу так и не поймали. Для призраков это классический пример «неоконченного дела». Причина вернуться. И Соня явно хочет, чтобы я ее узнал, — недаром же она пишет первую букву своего имени и вручила мне дневник.
Судя по газетной статье, Соня была просто ангелом. Она вела занятия в воскресной школе и выполняла поручения пожилых соседей. Наскоро пролистанный дневник, где все действующие лица обозначены инициалами, подтвердил, что она была добросердечной девушкой, обладавшей затейливым почерком и погруженной в обычные подростковые переживания: здесь и домашние задания, и мальчик («Д»), и соперница («К»). Она любила Элвиса («Э»), держала котенка по имени Песо («П») и на Рождество собирала игрушки для бедных.
Наверно, Соня считает, что я представляю угрозу для Джинни, и хочет, чтобы я знал: она меня раскусила. Хотя непонятно, почему она сама набросилась на девушку. Возможно, будучи призраком, она несколько запуталась. Или пытается защитить Джинни, отпугнув ее.
Впрочем, всегда остается вероятность, что «Старую любовь» считает домом не один призрак. Не исключено, что другая пропавшая девушка, Кэтрин, — это и есть К. Судя по дневнику, они с Соней плохо ладили при жизни. Но надежных свидетельств наличия там более чем одной сущности нет, а поющий голос, который привел меня к дневнику в комнате отдыха, — тот же самый, что шептал «убийца».
Кроме того, сколько мертвых людей вообще могут болтаться в одном и том же месте?
В любом случае я не могу смотреть сквозь пальцы на надпись помадой или царапины Джинни. Если мне не удастся каким-то образом убедить Соню (или кого бы там ни было), что я не опасен, придется ее прогнать. Иначе все мои усилия по возрождению «Старой любви» пойдут прахом.
Вопрос в том — как? Не в моем положении уместно звать на помощь священника.
Хуже того, призрак прав. Я могу быть смертельно опасен. Я уже однажды убил.
Отхлебываю еще глоток крови и замечаю, что мой определитель номера мигает. Звонил Бен Мюллер, но сообщения не оставил.
Зачем Бену звонить сюда? Неужели он всерьез считает, что Джинни прошлым вечером отправилась ко мне домой? Едва ли мне можно приписывать обилие любовных похождений, но, с другой стороны, он знает Джинни лучше, чем я, и если вспомнить, как она поцеловала меня в шею…
И все же, если судить по тому, как они сцепились раньше, это навязчивое преследование. Может, Соня и права, что тревожится за безопасность Джинни. Только она взялась не за того парня.

Следующим вечером, обходя коридоры кинотеатра, я не слышал пения, не натыкался на островки холода и нигде не видел новых букв «С».
Сегодня я сам принес освежающие напитки и сласти, а заодно и сделал несколько звонков, заказал регулярные поставки конфет, воздушной кукурузы и лимонада. Теперь надо принять меры, чтобы Соня успокоилась.
Ровно в семь вечера в вестибюль вприпрыжку влетает Джинни. На ней другая белая блузка, с длинным рукавом и манжетами на пуговицах.
— Как твоя рука? — спрашиваю я из-за прилавка.
Джинни пожимает плечами:
— Выглядело куда хуже, чем на самом деле.
— А Бен? — нажимаю я. — Больше не приставал?
Она оглядывается на главный вход:
— Не сегодня.
И тогда я слышу, как Соня снова шепчет мне на ухо: «Убийца!»
— Нет! — вскрикиваю я и, спохватившись, добавляю для Джинни: — Я не тебе. — Удрученно взлохмачиваю рукой волосы. — Прости, но тебе лучше уйти. Сегодня мы не открываемся. Здесь… кое-кто есть. Это прозвучит нелепо, но она…
— Призрак? — подхватывает Джинни, поднимая поцарапанную руку. — Да, это я уже поняла. И если ты спросишь меня, я скажу, что нам стоит изгнать эту сучку.
Ух ты! Такой реакции я никак не ожидал и невольно восхищаюсь отвагой Джинни. А вдруг у нас двоих все же может быть будущее, если мы захотим за него бороться?
Бросаю косой взгляд на мамину Библию, обернутую в кухонное полотенце и лежащую на прилавке. Я не уверен, что не займусь пламенем, если коснусь ее. Я вообще не представляю себе, что делаю. Хотя Соня и набросилась на Джинни, я невольно испытываю смешанные чувства по поводу ее изгнания. В конце концов, я далеко не невинен, а она, по общему мнению, являлась как раз таковой.
— Серьезно, давай разберемся с этим сейчас.
Джинни делает шаг ко мне — и тут же ее отбрасывает порывом ураганного ветра, яростной воздушной стеной, вставшей между нами.
Сласти и стаканчики сыплются с прилавка, газировка разливается. На лбу Джинни появляется кровавый след от удара. Хрустальная люстра дрожит и раскачивается.
— Соня! — кричу я, пытаясь добраться до Джинни. — Соня, пожалуйста! Послушай меня! Ты совершаешь ошибку! Разве ты не видишь? Ты причиняешь ей боль!
— Убийца! — возвращается Сонин голос, на этот раз громче, чем мой. — Убийца!
— Я…
Я что, должен признаться? И этого хватит?
— Да, я…
Джинни лежит лицом вверх и извивается, как будто ее душат невидимые руки, пинает воздух обеими ногами. Затем ее поднимает, кружит и роняет снова.
Я тянусь назад, за Библией, но боль обжигает мне подушечки пальцев, и я отдергиваю руку.
Ничего не понимаю. Соня знает, что это я чудовище. Почему она метит в Джинни, а не в меня?
Уж не ревнует ли Соня, не спорят ли девушки из-за меня? Но затем призрак снова начинает стенать:
— Убийца, убийца!
— Ты права! Соня, ты права!
Я вовсе не собирался убивать собственного дядю, хотя иначе рано или поздно, скорее всего, он убил бы меня. Я просто хотел стать сильнее, чтобы иметь возможность защитить себя. Я не знал, что с этой силой придет и жажда крови, с которой до сих пор еще не научился справляться.
— Соня, остановись! Пожалуйста! Наказывай меня!
Я уже готов без возражений смириться с вынесенным мне приговором, когда из служебного коридора в вестибюль врывается Бен. В одной руке у него топор, а в другой — боже милостивый! — он держит за волосы отрубленные головы родителей Джинни.
И швыряет их на красный ковер.
— Приветик, Джинни!
Им овладела Соня? Он обезумел?
Джинни стоит на коленях, склонив голову, ее лицо спрятано в ладонях. Сейчас она — легкая добыча.
— Убийца, убийца, убийца! — снова обвиняет Соня.
Бен мешкает, отыскивая взглядом говорящего.
— Соня!
Я уклоняюсь от коробки конфет, со свистом проносящейся мимо. Я хочу помочь. Я должен помочь, но сверхъестественный ветер удерживает меня.
— Отпусти ее! Он же ее убьет!
Съежившись на красном ковре, Джинни кажется такой маленькой. Мы знаем друг друга всего пару дней, но она принесла в мою жизнь солнечный свет и дала почувствовать, что и у меня есть свое место в мире. Это не любовь — разве что надежда на нее. Но я не бывал ближе к этому чувству с тех пор, как мне сравнялось десять. Если я нравлюсь Джинни, как я могу быть чудовищем?
Я снова тянусь за Библией и поднимаю ее над головой, не обращая внимания на боль.
— Во имя… — Я осекаюсь и начинаю заново, повышая голос: — Во имя Отца, и Сына…
Взревев, Джинни поднимает голову. Маска невинности тает, и я вижу ее настоящее лицо. Она нежить. Порождение дьявола. Вампир, подобный мне.
Я роняю Библию, стискивая в кулаки обожженные ладони.
— Джинни?
Бен переводит взгляд с нее на меня, словно пытается понять, на чьей я стороне.
— Я собиралась тебе сказать, — объясняет Джинни умоляющим голосом. — Когда сведения о тебе появились в системе, я сочла это знаком.
Ее плечо дергается от призрачного удара.
— Мне хотелось той любви, которая длится.
Система. «Любовь, которая длится». Она говорит о службе знакомств торговца кровью. Должно быть, у нее тот же поставщик.
— Соня! — взвизгивает она. — Тебе что, больше нечем заняться? Ты при жизни была неудачницей и до сих пор ею остаешься. Я говорила тебе, что однажды этот город станет моим!
— Убийца! — отвечает та. — Кэти — убийца!
Так вот кто, выходит, ее убил. И Соня вовсе не пыталась отпугнуть Джинни, защитить от меня. Повторяя «убийца», она говорила не обо мне, а о той, что некогда звалась Кэти, Кэтрин, — о девушке, чье тело так и не нашли.
Прямо с места, где она сидела скорчившись, Джинни бросается на Бена. На ее груди проступает кровавая полоса, пачкая белую блузку. Она вышибает топор из руки парня и сбивает его на пол. Он ей не соперник.
Джинни не может сражаться с Соней, но Бена она способна разорвать в клочья.
— Позволь мне помочь ему, — прошу я, и призрачная сила унимается столь же быстро, сколь и возникла.
Я перепрыгиваю через прилавок, подхватываю с ковра топор и встаю между ними.
На миг в глазах Джинни вспыхивает надежда. В отличие от Бена, она знает, что я ее сородич. Она уже призналась, что я ей нравлюсь. Она дважды назвала меня своим героем. Я медленно качаю головой, не оставляя никаких сомнений относительно собственных намерений.
— Ты не сможешь, — выдыхает Джинни, осознав ситуацию.
Мы с Беном и Соней совместными усилиями одолели ее. В ее голосе звучит смирение. Последнее, что она сказала: «А у папы были такие большие планы».
Я отрубаю ей голову и, дрожа, роняю топор.
После недолгого ошеломленного молчания Бен поднимается и кладет руку мне на плечо.
— Ты в порядке, мужик?
— Уже лучше, — отвечаю я. — А ты?
— Она пришла за мной ночью после школьной вечеринки, — объясняет он. — С тех пор я пытался прогнать ее из нашего города.
Наш город. Бен принадлежит Спириту. Я принадлежу Спириту. Бог свидетель, Соня принадлежит Спириту.
А Джинни снова явилась сюда как приезжая, на этот раз под новым именем.
— Я пытался ее предупреждать, — добавляет Бен. — Пытался отпугнуть. Я обратился за помощью к моей семье, но никто мне не поверил. Она не была похожа на вампира, понимаешь?
— Да, я понимаю.
Произошедшее здесь останется с Беном надолго. Он не из тех людей, кто способен уничтожить кого-то другого, пусть даже не совсем живого, и потом не испытывать никаких мук. Я понимаю, что он чувствует, и даже более того.

Прошло две недели с той ночи, как я в последний раз ощущал присутствие Сони. Мне уже ее недостает. Я сожалею, что усомнился в ее доброте, и рад, что убившее ее чудовище больше никогда и никому не причинит вреда.
Мы с Беном сожгли тело Джинни и останки ее родителей за моим амбаром. Топор, который он забрал из кабинета мэра, закопали неподалеку от могилы моего дяди.
— По весне ты мог бы посыпать могилы семенами полевых цветов, — предложил он. — Я имею в виду, они же когда-то были людьми.
Я пообещал, что так и сделаю, и мысленно взял на заметку посыпать семенами заодно и могилу дядюшки Дина.
На следующий день Бен наплел своей тетушке Бетти, будто бы Огастины собрали вещи и уехали среди ночи ради какой-то работы с шестизначной зарплатой, которую мэр наконец-то получил на севере. По словам Бена, Джинни сообщила ему, мол, ее отцу слишком стыдно признаваться в том, что он бросил город, сперва наобещав с три короба. И именно об этом они и спорили тогда в очереди за билетами.
Назавтра Бетти повторила его рассказ в салоне красоты, и с тех пор это сделалось общеизвестным фактом. Помощник шерифа собирает подписи, намереваясь баллотироваться на пост мэра. Я поддержал.
Как выяснилось, Бен вовсе не плохой парень. Его дед, шериф Дерек Мюллер, был охотником на вампиров, уже однажды изгнавшим Огастинов из города. Он передал свой опыт внуку, чтобы тот не растерялся, если смертоносную нежить вновь занесет сюда.
Бен решил поработать в «Старой любви» и подкопить денег на колледж. Несомненно, хороший спортсмен по меркам Спирита вовсе не обязательно равняется потенциальному стипендиату. Победа над нежитью изрядно помогла ему повзрослеть.
Он не знает, что я такое, пока еще нет, но он спокойно воспринял мои объяснения насчет Сони. Надеюсь, когда придет час и он осознает, что я не просто еще один паренек из его родного городка, он вспомнит обо всем происшедшем и не станет судить меня чересчур строго.
Этим вечером, когда охотники за привидениями опять спасают Нью-Йорк, я благодарю Бена за отличную работу, запираю за ним входную дверь и снова слышу, как Соня поет «Знать его — значит любить его».
Оглянувшись на голос, я впервые вижу саму Соню. Она взяла на себя одну из моих обязанностей и протирает прилавок, как будто так и надо.
Это полупрозрачная фигура в униформе, почти такой же, как и та, что носила Джинни, только дополненной красным жилетом с золотой нашивкой «Кинотеатр любви».
Я и не думал, что она все еще здесь. И не понимаю — теперь, когда Джинни исчезла навсегда, зачем ей тут оставаться?
— Соня?
Она поднимает голову, и я вижу ямочки и смеющиеся глаза.
— Коди!
— Соня, — объясняю я на случай, если она не поняла, что произошло, — твоего убийцы больше нет. Все закончилось. Ты можешь двигаться своим путем. Ты можешь, э… уйти в свет.
Соня склоняет голову набок.
— Дело было не только в возмездии. — В ее голосе слышатся глухие, замогильные нотки. — Скажи мне, Коди: ты веришь в любовь с первого взгляда?
Глядя на нее — Господи, помоги мне! — я определенно мог бы поверить. Я читал в Сети, что чем больше ты веришь в призрака, чем более сильные чувства к нему испытываешь, тем более вещественным он становится.
С каждой секундой Соня выглядит все плотнее, все живее. И, вынужден признать, в каком-то смысле мы превосходно подходим друг другу. Мы оба привязаны к этому старому кинотеатру, мы навсегда останемся подростками, и мы оба мертвы. Еще того лучше — мне не придется беспокоиться, что я могу ей повредить. Никакой плоти. Никакой крови. Никаких проблем.
Это может стать большим, чем надежда на любовь. Это может стать чем-то настоящим. Но сперва ей кое-что следует узнать. Вряд ли ей известно о событиях на дядюшкином ранчо, но я думаю, она догадалась о моей сущности по бутылке крови в конторском холодильнике. А может, Соня не поняла, что это за жидкость, или призраки смутно различают некоторые подробности…
— Соня, — начинаю я снова, когда она подплывает ко мне. — Тебе следует кое о чем знать. Я чудовище, точно такое же…
Ее прохладные пальцы прижимаются к моим губам, и в ее взгляде я читаю полное понимание. Она все знает и готова это принять.
— Нет, — возражает Соня. — Не такое же.

Кристин Каст
«Янтарный дым»

Из недр преисподней фурии, дочери ночи, призывают своего сына. Это скелетоподобные крылатые создания с черной гниющей кожей, туго натянутой на их сгорбленных, трепещущих телах — не более чем мешках плоти, едва способных служить вместилищем для их омерзительных сил и способностей.
— Алекосссс, приди.
Он был рожден несколько вечностей назад из лона мщения, оплодотворенного завистью, и взращен в постоянном гневе. Созданный ради защиты смертных, он был послан из подземного царства фурий в верхний мир, и там, вдали от их яда, научился состраданию. Сперва лишь настолько, чтобы притвориться и смешаться с толпой. Позже, века спустя, человечность укоренилась в нем, из-за чего фурии в ярости — блудный сын вырос и отдалился от них.
Алекос является, его могучее тело пылает после долгого пути вниз — возвращения домой.
— Да, матери мои?
Он сходит с уступа, куда опустился, и направляется к трем сидящим во мраке созданиям. На нем рваные джинсы, такие неуместные среди обреченных на страдание душ. Шелестят крылья фурий, взволнованных его возвращением. Он не был здесь всего несколько недель, но фурии не видели его много лет — внизу время сочится медленно. Когда он приближается, они мягко обнимают его и увлекают дальше в никуда, прочь от стонов истязаемых.
— Ссссядь, — велят они.
Он садится и невозмутимо водружает ноги на стол.
— Чем дольше ты оссстаешьсся наверху, тем более отвратительным и человечным ссстановишьсся.
Их гортани потрескивают и дребезжат, когда они говорят, — все три разом, словно единое существо.
Он опускает ноги и прищелкивает пальцами. Масляные лампады вспыхивают, освещая пещеру, сырую и полную запаха хаоса и смерти. Три фигуры жмутся друг к дружке, глядя на своего сына поверх грубого каменного стола, на котором стоит букет распускающихся по ночам лунных бутонов — их лепестки цвета нежной младенческой плоти. Медленно, слитным общим движением все три фурии принимаются раскачиваться взад и вперед. Их глаза темны, бездонны и сочатся кровью истязаемых. Змеи в их волосах попеременно то кусают, то ласкают друг друга.
— Парки приняли решение. Ее нить будет обрезана сссегодня вечером.
Сперва они говорят вместе, но потом их голоса распадаются, подхватывая и заканчивая чужие мысли.
— Ты должен найти ее…
— Дать ей жизнь…
— Сссспасссти ее…
— Чтобы он сссмогла…
— Подарить нам…
— Мессссть.
Фурии пощелкивают: их позабавили образы, которые вспыхивают в его мозгу. Он видит красивую молодую женщину с длинными каштановыми волосами, глазами цвета шоколада, оливковой кожей и в черном платье. Они избрали ее для него. Моргнув, он встает. Алекос знает, что за этим он и прибыл сюда — за этим поручением. Теперь ему пора уходить, и впервые за долгие века он ощущает в себе волнение, возбуждение жизни.
— Благодарю вас, матери.
Он поворачивается, чтобы уйти.
— Ох! Фурии, матери мои.
Он оглядывается и видит, что они все еще раскачиваются.
— Где я найду ее?
Но они лишь закрывают черные дыры, служащие им глазами, крепко обнимают друг друга и посылают своего чересчур прекрасного сына в верхний мир. Его провожает эхо их прощальных криков.

— Замри и гляди… Ты начинаешь гадать — почему ты здесь, а не там?
Меня разбудил мелодичный голос Райана Теддера, который лился из моего черного мобильника, становясь все громче и громче. Я пошарила по тумбочке у кровати в поисках очков, но тщетно. А без очков я слепа как крот, поэтому, даже не пытаясь разглядеть определившийся номер, сразу откинула крышечку аппарата.
— Алло?
— О боже, Дженна. Ты что, спала?
Раздраженный голос выдернул меня из мира грез, который я никак не хотела покидать, и швырнул обратно в реальность.
— Бриджет? Нет! Спала, я? Нет! — нагло вру.
— Отлично! Я звоню просто напомнить, чтобы ты сегодня взяла с собой фотоаппарат. На вечеринке Тейлора в отеле будет здорово! Дождаться не могу! Учиться в старших классах та-а-ак весело! Что ты наденешь?
— Хмм, думаю, маленькое черное платье без бретелек и новые золотые туфли моей матери.
Бриджет шумно втянула воздух.
— Не может быть! Те, на ремешках и с высоким каблуком от «Сакс»? Здорово! Мы будем выглядеть суперсексуальными, как всегда. Ой, не клади трубку, мама мне что-то кричит, — Она отодвинула телефон от губ, но я могла разобрать ее приглушенный спор с матерью. — Ну ладно, мам. Она хочет, чтобы я напомнила тебе не забыть сотовый, поскольку тот жуткий серийный убийца опять кого-то прикончил. Ну, ясное дело, он ведь все-таки серийный убийца, черт возьми. Извини, она просто очень беспокоится. Но в любом случае мне еще надо закончить приводить себя в порядок. Увидимся в десять в «Амбассадоре»! Целую, и не забудь цифровик!
Связь оборвалась. И как Бриджет ухитряется всегда оставаться такой жизнерадостной?
Я встала, потянулась, нашла очки, валяющиеся на полу рядом с тумбочкой, и посмотрела на часы — 19:57.
Паршиво. Принимать душ уже нет времени.
В полусне проковыляв пять футов от кровати до ванной, оформленной морскими мотивами, я услышала, как мама пронзительно кричит мне что-то из своей комнаты на другом конце коридора.
— Дженна! Ты не знаешь, где мои золотые туфли на ремешках? Только я их купила, как они уже таинственно исчезли.
Она вошла ко мне в комнату и огляделась.
Я высунула голову из-за двери ванной — и мои волосы упали прямо в зубную пасту, которую я только что выдавила на щетку.
— Мам! Если ты все равно идешь сюда, зачем кричать на меня через весь дом?
— Это экономит время, а его у меня почти нет. До прихода Пола осталось, — она покосилась на наручные часики, — меньше часа. Итак?
— О, мм, не-а. Я их не видела. Прости.
Я обычно не вру маме — она прекрасно знает, когда я пытаюсь ее обмануть, — но это был особый случай. На первой вечеринке моего старшего класса средней школы я должна выглядеть наилучшим образом. И, уверена, Пол эти туфли уже видел, ведь она встречается с этим занудным гробовщиком вот уже полгода. Кроме того, золото сейчас как раз в моде, спросите кого хотите.
— Хмм, что ж, если наткнешься на них, дай мне знать.
На меня она не смотрела, продолжая инспектировать мою комнату.
— Ага. Ладно, — вздохнула я, стараясь, чтобы в голосе не слышно было раздражения из-за того, что я тоже опаздываю, и засунула в рот зубную щетку.
Мама повернулась, чтобы уйти, ее темные кудри упруго подпрыгнули над плечами, и она вдруг показалась гораздо моложе, чем на самом деле — сорок с хвостиком. В дверях она остановилась:
— И, Дженн, не забудь взять «Мистера Перца». Он стоит на месте, у входной двери.
О господи! «Мистер Перец»! Еще чего не хватало! В этом году я хочу быть действительно популярной, а не прослыть «той девчонкой, которая таскает с собой перцовый баллончик».
Я закончила чистить зубы, надела контактные линзы и встала, уставившись в зеркало на свою разлохмаченную голову.
— Хвост! — решила я.
И принялась расчесывать пальцами спутавшиеся пряди, надеясь уложить их в умышленно небрежный низкий хвост, но тут очаровательный Райан Теддер снова запел с другого конца комнаты. Я торопливо собрала волосы заколкой и посмотрела на раковину, где оставила телефон.
Коннор!
Перед моим внутренним взором всплыла рыжеватая взлохмаченная шевелюра, глуповатая улыбка и серые глаза, и в животе будто все перевернулось.
— Привет, — небрежно бросила я, делая вид, будто ничуть не взволнована.
— Привет. Думал уже, ты так и не подойдешь. Чем занимаешься?
— Ничем, — ответила я и закатила глаза. Какая же я бестолочь!
— О, ну, это круто. Я просто хотел узнать, идешь ли ты сегодня к Тейлору. Там будет диджей, а его старший брательник притащит водку, пиво и все такое, так что должно выйти просто потрясно.
«С чего бы мне туда идти — это же всего-навсего крупнейшая вечеринка семестра!» — подумала я, а вслух сказала:
— Хмм, да. Думаю, мы с Бридж туда заглянем.
— Отлично. Тогда обязательно буду искать тебя там.
— Непременно. Увидимся вечером, — сказала я и торопливо повесила трубку, пока не начала сбивчиво бормотать о своей неувядающей любви к нему.
О боже, он так чертовски горяч!
Я подавила порыв немедленно перезвонить Бриджет и в истерике выложить ей, что Коннор мне позвонил! Вместо этого я на волне счастья полетела к шкафу, где меня ожидало черное платье для коктейлей от «Тинкербелл». Он уже почти мой парень! Затем я принялась выкапывать мамины классные золотые туфли, спрятанные в тайнике под моей грязной одеждой.
Увы, мама выбрала как раз эту минуту, чтобы доказать, что ее радар с возрастом не теряет чувствительности. Хорошо хоть, она постучалась в открытую дверь, чем дала мне хотя бы долю секунды.
— Мама!
Я подскочила и обернулась к ней, попытавшись изобразить невинную улыбку.
— На этот раз я не кричала. Фу! — Она покосилась на кучу тряпок, которую я сгребла, чтобы спрятать ее туфли. — Только не говори мне, что наденешь это безобразие на сегодняшнюю вечеринку.
— Нет, мам. Я просто ищу, э… мою ленту для волос. Из-за тебя я едва не описалась.
— Прости. В любом случае Пол уже здесь, так что я ушла на свидание. Возможно, мне даже светит немного секса. Хе-хе.
Она захихикала, слегка покраснела и ушла, оставив меня наедине с довольно малоприятными картинами.
Фу, какая гадость! Неужели у всех, кроме меня, бывает секс?
Я встала и задумалась о Конноре, а потом вдруг сообразила. Стоп! Неужели целый час прошел?!
Стремительно развернувшись, я глянула на часы — 21:03.
Вот дерьмо!
Торопливо одевшись, я нашла туфли и бросилась в ванную краситься. К счастью, чтобы воскресить меня из мертвых, хватило карандаша для глаз и туши. Я глянула на экран телефона — 21:21.
Ладно, осталось надеть туфли, а до «Амбассадора» ехать полчаса.
Туфли смотрелись шикарно, но застегивать их пришлось минут двадцать. Я не акробат, мои ноги не способны так сгибаться! Дурацкие туфли!
Я сбежала вниз по лестнице, подхватила «Мистера Перца» и золотую сумочку, проверила, лежит ли в ней блеск для губ и удостоверение личности, и едва не выдрала из стены крючок для ключей, пытаясь побыстрее выскочить за дверь.
— Пожалуйста, заведись, — вознесла я тихую мольбу, спеша по подъездной дорожке и шурша осенними листьями по пути.
Села в вишневый «мустанг» шестьдесят девятого года и повернула ключ зажигания. Это чудная машина, только она не всегда ездит.
Вррррру-умм.
— Есть!
Но я успела отъехать от дома всего миль на пять, когда моя чудная машина заглохла. Я уронила голову на руль, несколько раз ударилась об него лбом и принялась шарить по пассажирскому сиденью в поисках мобильника.
— Ну разумеется, ты его забыла, Дженна. И фотоаппарат! Проклятье! Бриджет будет вне себя!
Я сползла вниз по сиденью, сминая пышное платье, и беззвучно заплакала.
«Дженна, — перебил мои рыдания мамин голос, словно она вдруг чудесным образом появилась рядом, — у тебя же есть проездной на автобус, глупышка. Я купила его тебе, потому что машина твоя на ладан дышит».
Прекратив реветь, я взглянула на себя в зеркальце заднего вида. Спасибо тебе, Господи, за водостойкую косметику и автобусные остановки. Мамины золотые туфли определенно не созданы для долгой ходьбы.
Добравшись до остановки, я предпочла встать в сторонке, в то время как какие-то трое втиснулись на скамейку, рассчитанную на двоих.
Насколько же проще и лучше было бы, не забудь я свой мобильный. Время стильного опоздания уже полностью пропущено, теперь мое отсутствие выглядит так, будто я считаю эту вечеринку недостаточно для себя хорошей. А что, если Коннор танцует с кем-нибудь другим?
— А вот и ты, — прервал мою внутреннюю тираду мужской голос.
Превосходно! Я не простояла тут и десяти минут, а ко мне уже пристает какой-то автобусный извращенец.
— Рада, что ты так полагаешь.
Я раздраженно повернулась к нему спиной и посмотрела на сумочку, в которой прятался мой приятель «Мистер Перец».
Пора, в конце концов, обзавестись новой машиной!
— Ты не понимаешь. Ты…
Я прямо-таки чувствовала, как он подходит ближе, и торопливо сунула руку в сумочку.
— Нет, приятель, думаю, это ты не понимаешь! Если ты еще хоть звук произнесешь в моем направлении, — я выхватила перцовый баллончик, держа его так, чтобы этикетка была видна, — я прысну этим тебе прямо в… боже правый!

Я резко села на постели и сделала такой глубокий вздох, что запасов кислорода в моей груди хватило бы насытить небольшую страну.
— Замри и гляди… Ты начинаешь гадать — почему ты здесь, а не там?
Руки так отчаянно тряслись, что мне едва удалось раскрыть телефон.
— Алло?
— Привет, Дженна! Я звоню просто напомнить, чтобы ты сегодня взяла с собой фотоаппарат. На вечеринке Тейлора в отеле будет здорово! Дождаться не могу! Учиться в старших классах та-а-ак весело! Что ты наденешь?
— Черное платье с новыми золотыми туфлями моей матери?
Э-э? Что? Я потерла лицо, пытаясь прийти в себя.
Бриджет охнула.
— Не может быть! Те, на ремешках и с высоким каблуком от «Сакс»? Здорово! Мы будем выглядеть суперсексуальными, как всегда.
— Это что, шутка, Бриджет? — перебила я ее путаную речь.
— Дженна, ты же знаешь, я очень серьезно отношусь к моде и вечеринкам. Ты в порядке? Ты же не спала.
— Хмм, нет, нет. Все хорошо. Кажется, со мной случился приступ дежа-вю.
Жажда обжигала мне нёбо, а голова гудела. Я пребывала в полном замешательстве.
— Жуть. В любом случае постарайся не сходить с ума до завтра, лады? Ой, не бросай трубку, мама мне что-то кричит. — Знакомые причитания Бриджет звучали приглушенно. — Она хочет, чтобы я напомнила тебе не забыть сотовый, поскольку тот жуткий серийный убийца опять кого-то прикончил. Ну, ясное дело, он ведь все-таки серийный убийца, черт возьми. Извини, она просто очень беспокоится. Но в любом случае мне еще надо закончить приводить себя в порядок. Увидимся в десять в «Амбассадоре»! Целую, и не забудь цифровик!
Я закрыла телефон, уронила его на пол и рухнула обратно на пуховую подушку.
— Что за чертов сон это был?
Перекатившись на другой бок, я взглянула на часы — 19:57, странно.
— Дженна! Ты не знаешь, где мои золотые туфли на ремешках? Только я их купила, как они уже таинственно исчезли.
Я замешкалась, глядя на маму, появившуюся в дверном проеме. Ее окружало непонятное туманное облако ванильного цвета. Я протерла глаза, несколько раз моргнула, и оно исчезло.
— Мам, что ты сказала?
— Мои туфли. Золотые. От «Сакс». Послушай, Дженна, я не злюсь, если ты их носила, но у меня совершенно нет времени их везде искать. До приезда Пола осталось, — она покосилась на наручные часики, — меньше часа. Итак?
— Эмм, нет, я их не видела.
— Хмм, что ж, если наткнешься на них, дай мне знать.
Она озадаченно уставилась на меня, наморщив лоб.
— Что?
— Ничего, мне вдруг показалось, что ты какая-то не такая. Ладно, хорошенько повеселись сегодня. Да, еще, Дженн, не забудь взять «Мистера Перца». Он стоит на месте, у входа в дом.
Я села на кровати, уставившись на дверь.
Это был всего лишь сон. По-настоящему странный, дурацкий сон. Могу поспорить, если я не перестану о нем думать, вскоре окажется, что я играла в покер с бобром и Эйвом Линкольном, как в том безумном рекламном ролике.
Ой! Белый свет вспыхнул в моем сознании, озарив картинку воспоминания. Передо мной ненормально ярко мелькнул тот парень с автобусной остановки, и в ушах прозвучали два слова: «Найди меня!»
Что за чертовщина!
Я приподняла покрывало, чтобы убедиться, что я одета и что все мои конечности на месте. Совершенно невредима. Что происходит?
— Ты начинаешь гадать — почему ты здесь, а не там? — услышала я откуда-то сбоку.
Нагнувшись, я медленно подняла с пола телефон. Звонит Коннор. Точно как тогда. На этот раз я трясущимися пальцами нажала кнопку отбоя и выключила у мобильника звук.
«Пожалуй, стоит глотнуть воды, — подумала я. — Должно стать легче. Проснись же».
Когда я выбралась из постели, что-то укололо мою ступню. Я подобрала оправу очков, которые только что сама раздавила.
Стоп. Я вижу? Но почему?
Я потрогала пальцем глаз. Никаких контактных линз.
Странные сновидения с дежа-вю излечивают слепых кротов?
Я уставилась на себя в зеркало ванной.
Так должны выглядеть люди, когда сходят с ума? Что за черт?
— Дженна, просто выпей водички, — велела я себе, понадеявшись, что проговаривание мыслей вслух поможет мне сохранить рассудок.
Когда по дороге на кухню я проходила мимо распахнутой маминой двери, до меня донеслись ее странно знакомые слова:
— Эй! Пол уже здесь, так что я ушла на свидание. Возможно, мне даже светит немного секса. Хе-хе.
Я отпрянула, когда она порхнула мимо меня.
От повторения это явно не стало лучше.
Часы на стене показывали 21:03.
Я попыталась успокоиться, занявшись обыденным делом — полезла в шкаф за стаканом. Самый обыкновенный шкаф. И вода из-под крана — самого обыкновенного. Прохладный осенний ветер дунул в приоткрытое окно, принеся с собой знакомый запах палой листвы. В точности как прежде — когда я шла к своей машине. Мой мозг захлестнула очередная волна воспоминаний, а перед мысленным взором встало новое болезненное видение. Я выронила стакан, и он разбился, окатив мои ступни градом осколков.
— Найди меня! — Голос, его голос, прозвучал уже нетерпеливее. Перед глазами мелькали картинки с автобусной остановки.
Тогда я поняла. Не знаю, как именно или почему, но я знала, что он ждет меня там.

Я даже не замечала, что моя нога не в порядке, пока не принялась обуваться у себя наверху. В мою пятку впились мелкие осколки, кровь испачкала пушистый зеленый ковер. Вытащив стекло, что не причинило мне ни малейшей боли, я поднесла его к лицу. Черт возьми! Моя кровь больше не была прежней! Никакого ярко-красного цвета, никакого металлического запаха. Вместо этого она оказалась тускло-янтарной, и ее сладкий, умиротворяющий аромат расслабил меня и успокоил.
Мне действительно следует найти того парня, что засел у меня в голове.
К тому времени, как я натянула теннисные туфли от «Коуч», сбежала вниз по лестнице и выскочила за дверь, моя ступня уже полностью зажила.
Я что теперь, вроде той девицы из «Героев»? Которая раз за разом себя лечит?
Добравшись до машины, я помедлила.
— Дженна, возможно, поездка на машине — не такая уж и хорошая идея. Ты ведь не только слышишь странные голосовые сообщения в собственной голове. Сегодня, кажется, устроили какой-то искаженный повтор, так с чего бы твоей машине заработать на этот раз?
Пожалуй, иногда разговоры с собой — это лучший способ разобраться в своих затруднениях, а я к тому же еще и неплохой слушатель.
— И где же этот сосед-благодетель, когда он тебе так нужен?
Я огляделась, но, разумеется, рыцари все вымерли, равно как и мои соседи.
— А-а-а! Я просто хочу оказаться на чертовой автобусной остановке, народ!
Я зажмурилась и разыграла небольшой приступ гнева, топая ногами, словно карапуз в магазине игрушек. По моему телу прокатилась внезапная волна, и на миг мне показалось, будто я падаю с высотного здания. Разлепив глаза и оглядевшись, я поняла, что уже там и нахожусь — на чертовой автобусной остановке! И сижу прямо посреди тротуара.
— Ну, это уже совершенно неуместно.

— Эй! Эй! Черт! — заорал знакомый мужской голос.
— Ты!
По луже собственной янтарной крови я отползла назад. Меня поразило, что я чувствую только прилив адреналина, а никакой боли столь внезапное и близкое знакомство с бетоном мне не причинило.
— Я совершенно рехнулась, и виноват в этом ты! А ну верни меня обратно!
Он потянулся и поймал мои машущие руки, чтобы рывком поднять с тротуара. Порыв осеннего ветра заткнул мне рот, но и успокоил. Мои глаза широко распахнулись, взгляд впился в незнакомца.
— Ты в порядке?
Он склонил голову набок и в свою очередь уставился на меня.
— Я… думаю, у меня идет кровь.
Прижав ладонь к затылку, я нащупала влажные спутанные волосы. Никакой раны, никакой боли, только лохматые мокрые пряди.
— Ну, я думала…
Его губы расплылись в медленной, слегка язвительной улыбке. По правде сказать, это была почти усмешка.
— То, что ты думала, и близко не лежит к правде. — Он покачал головой.
— Э-э? — остроумно отозвалась я.
Парень оказался настолько классным, что я соображала с трудом. Высокий, светловолосый и очаровательный. Вылитый Джастин Хартли. Вот черт!
— Алек. — Он отступил на шаг назад и протянул безупречную ладонь. — Меня зовут Алек, и ты должна мне доверять.
Не зная, как еще поступить, и ощущая себя совершенно сбитой с толку, я пожала его руку и попыталась небрежно тряхнуть волосами.
— Я Дженна, — представилась я, пока листья танцевали у меня под ногами.
— Дженна, ты должна пойти со мной.
Он смотрел на меня невероятно синими глазами.
— Э-э, нет, мне нужно…
Он накрыл мою ладонь своей. Она была теплой и сильной и к тому же казалась единственной реальностью в моей жизни с тех пор, как я провалилась в этот кошмар.
— Тебе нужно пойти со мной, — повторил он. — Поверь мне. Я все расскажу по пути.
Разумеется, мне прекрасно известна вся эта ерунда насчет «не ходить никуда с незнакомцами», но вы должны понять, что этот парень выглядел как единственный островок смысла посреди моря безумия. Знаю, это звучит дико, но я всем существом ощущала, что ему следует доверять и что это будет правильно. Точно так же, как я неведомо откуда знала, что он будет ждать меня здесь.
Ну ладно, хорошо. Не буду утверждать, что его чертовская привлекательность не сыграла здесь свою роль.
— Отлично, я пойду с тобой, но только потому, что я, скорее всего, сплю, — сообщила я.
Он улыбнулся и жестом предложил мне следовать за ним. Я заторопилась, чтобы не отстать, пытаясь одновременно распутывать собственные волосы и любоваться на его симпатичную задницу.
«Да от нее четвертак отскочит! О, боже мой. Я думаю совсем как моя мать».
Внезапно он остановился около неоново-зеленой машины, и от неожиданности я почти натолкнулась на него.
— Что это?
— «Шевроле каприс» семьдесят шестого года, — ответил он, распахнув передо мной дверцу.
— Выглядит как огромный зеленый леденец.
Я скользнула на белое кожаное сиденье, разглядывая старомодную двухдверную спортивную машину, а он обошел ее кругом и сел на место водителя. Только я собралась открыть рот и сообщить ему, что тоже питаю слабость к старым автомобилям, как он нагнулся ко мне и схватил за руку.
— И ты вовсе не спишь, — глядя мне в лицо, заявил он. — Ты мертва.

— Мертва! — Я попыталась отстраниться. — Что за чушь?
Мое сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Вместо того чтобы отпустить мою руку, Алек прижался крепче и обнял меня.
— Верь мне. Позволь, я покажу тебе, — попросил он.
Его голос действовал на меня как наркотик. Я буквально растворилась в нем и, задохнувшись от изумления, поднялась в его объятиях в воздух. Машина, похожая на огромный зеленый леденец, осталась внизу, под нами. Вокруг мелькали белые пятна света. Я взглянула на Алека, парящего вместе со мной, — его глаза сияли красным, словно восходящая осенняя луна.
«В точности как тогда… на остановке…», — медленно начала вспоминать я, пока мы плыли сквозь время к мигу нашей первой встречи.
— Меня послали сюда спасти тебя, — зашелестел у меня в ушах его голос. — Посмотри вниз. Вспомни…
Его слова окутывали меня, как туман.
Я посмотрела вниз. Там в ожидании автобуса стояла я сама, одетая в маленькое черное платье и обутая в мамины классные, но неудобные туфли, разобиженная и погруженная в разговор сама с собой. Три человека сидели, втиснувшись на крохотную скамейку, а затем там же объявился Алек, возникший из ниоткуда. Я вопросительно покосилась на того Алека, который парил, обняв меня. Его глаза все еще пылали хищным красным огнем, и вопросы застыли на моих губах.
«Смотри… вспоминай…»
Я вновь уставилась вниз и увидела, как направляю «Мистера Перца» в лицо Алеку. В эти глаза, такие же красные, как и сейчас. Я увидела, как что-то кричу и одновременно делаю шаг назад. Именно тогда мамин шикарный каблук-шпилька соскользнул с края тротуара, и я в ужасе увидела, как мой двойник, всплеснув руками в воздухе, опрокинулся назад и с тошнотворным стуком ударился головой о бетон.
Вот так все и было. Я не шелохнулась, когда люди с автобусной остановки окружили меня, явно не зная, что делать. Прямо между ними прошел Алек, подобно тени во мраке. Казалось, никто не заметил его, когда он склонился над моим неподвижным телом.
— Твоя смерть — это дар, переданный древними через меня, — прошептал он. — Ты была избрана. Я твой наставник.
Затем он нагнулся и накрыл мои мертвые губы своими.
Это было, и в то же время ничего этого не было. Пока он целовал меня, люди там, внизу, суетились вокруг и буквально проходили сквозь него. Но хотя они не могли его видеть, я чувствовала его присутствие. То, что он делал с моим мертвым телом, теперь я ощущала парящей душой, словно пила жизнь взамен смерти. Мне следовало бы испугаться — завизжать, или упасть в обморок, или забиться в его руках. Вместо этого я закрыла глаза и позволила собственной душе впитать увиденное. Я приняла его дар и осознала, что мой мир никогда уже не станет прежним.

Вновь открыв глаза, я обнаружила, что опять сижу в машине, прижавшись к груди Алека. Его мускулистое тело было совершенно неподвижно: я не слышала ни биения сердца, ни дыхания. Отстранившись, я в изумлении уставилась на него.
— Да ты вообще живой?
Голова казалась какой-то чужой и звонкой — забавное ощущение.
— Я жив в той же степени, что и ты, — ответил он. — Ты сама отныне не та, что прежде. Мы иные. Обычно нас именуют вампирами.
— Вампирами? — пропищала я. — Мне придется пить кровь?
От одной мысли об этом меня едва не стошнило.
Он мягко рассмеялся.
— Мы пьем вовсе не кровь, а энергию.
— О господи! Мы что, питаемся электричеством?
Я отчаянно попыталась вспомнить, кем была та девица, которую я видела при повторе старого сериала «Ангел», громившая все вокруг электрическими зарядами.
Его сильные ладони все еще лежали у меня на талии, и я задумалась, как они остаются такими теплыми, если он мертв. Если мы оба мертвы…
— Нет, это не совсем то, — возразил он, и глаза его по-прежнему улыбались. — Сама увидишь.
Его губы почти прижимались к моему уху.
«Поцелуй меня… ну поцелуй же меня снова…» — в душе взмолилась я.
Он улыбнулся шире, и мое лицо вспыхнуло румянцем. Он может читать мои мысли?
— Так что мы вроде как подходим друг другу! — выпалила я, но похоже, сморозила глупость.
Он рассмеялся, а я отстранилась и вновь устроилась на своей стороне машины. Вот огорчение! Со всей этой новообретенной силой, которую я ощущала внутри себя, я оставалась все той же восемнадцатилетней дурочкой.
— И что это было?
Все еще улыбаясь, Алек вытащил из кармана ключи и завел машину, но я готова была поклясться, что на миг на его лице промелькнуло разочарование.
А вдруг он действительно поцеловал бы меня снова, если бы я не принялась молоть чушь, а затем не шарахнулась в дальний угол своего сиденья?
— Да, мм, мы подходим друг другу. — Я решила нахально продолжать в том же духе, хотя только что в решающий миг все разрушила. — Мы оба сильные, бесстрашные порождения ночи, посланные сюда, дабы… вершить… что-то. А чем именно мы занимаемся?
— У всех нас различные способности. — Он прочистил горло, и я задумалась, сколько раз ему приходилось это объяснять. — Я могу воздействовать на время. Именно так я доставил тебя на автобусную остановку, поскольку ты сама слишком долго бы туда добиралась, и поэтому же ты сегодня проснулась… снова. Полагаю, ты можешь назвать это побочным эффектом. Я не вполне уверен, в чем состоит твоя сила, но ты вскоре все выяснишь. Это происходит с каждым из нас, но по-разному. Тебе придется найти собственный способ. Меня послали снизу…
— Из ада? — перебила его я. — Ты явился из ада?
— Нет. Или, по крайней мере, не из того ада, который представляешь себе ты. Меня послали сюда, чтобы помочь тебе осуществить возмездие над одними и спасти других.
— Как ты спас меня?
— Ну, вроде того. — Он вздохнул и снова прокашлялся. — В преисподней заключены духи древних чудовищ, и время от времени они находят способ бежать. При этом они стремятся найти себе тело и учинить тот же хаос, что они устраивали столетия назад. Я первый из своего племени — нашего племени, — созданного, чтобы находить этих существ и возвращать обратно. Так что мы, скорее, похожи на…
— Супергероев, побеждающих чудовищ?! — воскликнула я и тут же в ужасе подумала: «Боже правый! Я рассуждаю, как младенец!»
Он рассмеялся.
— Полагаю, ты можешь называть это так. Я знаю, куда должен отвезти тебя, а там уже будем действовать по обстоятельствам.
Он стронул машину с места и направил ее вдоль по улице.
По обстоятельствам? Это прозвучало не слишком-то обнадеживающе.
Я смотрела в окно, пытаясь телепортироваться или усилием мысли переместить какой-нибудь предмет, но вдруг обратила внимание на отражение собственных глаз. Всегда они были карими, но теперь их заурядный цвет изменился на сияющий янтарный. Неплохо, правда? Я продолжала смотреть в окно, стараясь сосредоточиться. Мы проезжали мимо толпы людей, расходящихся по окончании позднего киносеанса, когда это произошло снова.
— О господи! Вот оно! Я уж думала, какая-то часть меня сходит с ума, а на самом деле это и есть моя скрытая сверхсила.
Я поспешно обернулась к Алеку, ожидая, что он уже знает, о чем я говорю.
— И в чем состоит твоя скрытая сила?
— Я вижу… всякое.
Я снова видела цветную дымку вокруг некоторых людей, точь-в-точь как тогда с мамой. Перегнувшись через Алека, я указала из окна на скопление людей.
— Например, я знаю, что та девушка в розовой кофточке и действительно миленьких пушистых сапожках насквозь и по уши влюблена, поскольку над ней поднимаются горячие розовые туманные ленты — я их вижу. О, о, а погляди на него. — Я ткнула пальцем в стоящего на углу парня с табличкой «работаю за еду». — Вокруг него дымка вся бурая и грязная. Ого, да у него рак. — Я запнулась, немного подумала и вдруг поняла: — У него рак легких. Он умрет. Скоро.
Я содрогнулась, не зная, как мне относиться к своей новой сверхспособности. Плюхнувшись обратно на сиденье, я уставилась в окно: радужный дым колыхался над людьми и извивался в осеннем воздухе, передавая мне знания о том, о чем я попросту не должна была знать.
— Отлично, ты уже учишься. Хотя придет и еще что-то.
Я прикрыла глаза и глубоко, с дрожью вздохнула, внушая самой себе: «Ты в порядке… ты в порядке…»
— Мы на месте.
Алек заглушил мотор, и, открывая глаза, я уже почти ожидала увидеть жуткие лодочные пристани или темный переулок. Вместо этого мы оказались посреди предместий: машина была припаркована перед кирпичным домом, в точности таким же, как и стоящие по соседству.
— Ты шутишь. И это логово чудовища, где мне полагается бороться со злодеяниями?
Алек уже выбрался из машины, и я поспешила за ним по подъездной дорожке. Стоявший здесь автомобиль показался мне подозрительно знакомым.
— Эй!
Мой спутник обернулся и жестом велел мне вести себя тише.
— Но этот дурацкий старый «исузу» принадлежит Полу, — настойчиво заговорила я, понизив голос. — Он встречается с моей матерью. Погляди, это наверняка его внедорожник. — Я указала на окно машины. — Он навесил около полусотни хвойных освежителей воздуха на зеркальце заднего вида, потому что курит в салоне, но не хочет, чтобы моя мама это заметила.
Алека все это явно не волновало, поскольку он так и не остановился, пока не подошел к боковой двери, и мне пришлось опять ускорить шаг, чтобы нагнать его.
— Мы входим.
— Что? Господи, нет! Ты вообще меня слышал? Это дом Пола, и я ни в коем случае сюда не зайду. Твой определитель чудовищ испортился. Кроме того, у него свидание с моей матерью, и, только взгляни, там даже свет не горит. Вероятно, их здесь нет, или еще того хуже. Фу. Возможно, они…
Алек одной рукой прикрыл мне рот, а второй направил меня к двери.
— Ты это чувствуешь?
Его ладонь задержалась на моей, и мне захотелось, чтобы он обнял меня, как раньше.
Внезапно холодок страха просочился сквозь дверь и ленточками пополз вверх по моей руке. Я попыталась отпрянуть, но Алек мне не позволил. За страхом последовали ярость и омерзение. Их горячие коготки вонзались в мою плоть, хотя отметины от них оставались только на моем разуме — и на душе.
— Мы входим сюда, — повторил Алек, выпустив мою руку. — И помни, верь мне. Я твой защитник.
Как только он договорил, мы оказались по другую сторону двери. Вот бы он все-таки предупреждал, собираясь перемещать нас в пространстве.
Алек подтолкнул меня к лестнице, заодно вернув в реальный мир, из которого я столь безуспешно пыталась сбежать. Словно призраки, мы бесшумно проскользнули на второй этаж. С каждым шагом удушающее дымное зловоние страха становилось все сильнее. Меня начало подташнивать. Дальше Алек пошел первым. Я чуть заметно вздохнула. Ладно, все верно. Он мой защитник. Кроме сверхспособности мгновенно перепрыгивать с места на место, словно с одного телеканала на другой, и поцелуем превращать людей в непонятного рода вампиров, он еще должен был обладать сверхъестественной силой (как и сверхъестественной сексуальностью). Двигаясь первым, он сможет побить любое древнее чудище, затаившееся в темноте.
Мы зашли в комнату, где не было никакой мебели, за исключением металлического стола — из тех, на которые в моргах укладывают трупы. В холодном помещении стояла вонь отбеливателя и крови, и эта смесь превращалась в алые и белые струйки дыма, разъедающие мне глаза. Я окинула взглядом комнату, пораженная тем, насколько четко я вижу сквозь дым и тени.
В одной из этих теней я и заметила ее вьющиеся каштановые волосы. Выскочив из-за спины моего защитника, я метнулась к ней.
— Мама?!
Тишина обожгла мои уши.
— Мама! Мамочка!
Нежная ванильная дымка, окружавшая ее раньше, едва тлела среди ржавых щупалец безнадежности и паники, ослепивших меня ужасом. Слезы хлынули по моим щекам, а горло мгновенно пересохло.
— Алек, она не шевелится. И я не понимаю, что с ней!
Он тотчас же оказался рядом. Я потерла глаза, осушив слезы и проморгавшись сквозь дымку иного мира. Он поднял на руки обмякшее тело моей матери — она выглядела такой неестественно неподвижной и беспомощной, что у меня в животе все перевернулось. Мама никогда не бывает беспомощной! Не может быть!
— Она дышит. Уверен, с ней все будет в порядке, — начал было успокаивать меня Алек, но, словно в паршивом ужастике, именно в этот миг и появился злодей.
— О, вы только посмотрите. Да у нас тут вечеринка. Дженна, почему же ты не сказала мне, что хочешь посмотреть? Это можно было бы устроить. Я люблю зрителей.
Приближающееся ко мне существо выглядело как Пол, — как человек, которого я почти не знала. Затем мои глаза вспыхнули жаром, его тело задрожало, словно воздух над раскаленным летним шоссе, и я увидела его истинный облик. Вокруг него клубилась отвратительная дымка, но не скрывала, а скорее обнажала наполнявшее его зло — суть мерзкой твари, каковой он являлся на самом деле. Души людей, которых он убил, визжали в нем, вились багровыми лентами дымчатой муки и пытались процарапать себе путь наружу из-под его серой плоти. Глаза твари вращались в орбитах, кишащих паразитами, а взгляд не отрывался от меня. Гнилостная, пропитанная ложью жижа капала с его иссушенных губ и разъедала пол там, куда попадала.
И мои новые сверхспособности тут же позволили мне понять, кто передо мной. Это был Аластор, греческий демон, подталкивающий других к грехам и злодействам.
Так вот кто был тот серийный убийца! И теперь он нацелился на мою маму.
На полпути к нам он остановился, его тело вновь замерцало, возвращая облик Пола, с помощью которого он обманом привязал к себе мою мать.
— Итак, сперва мамочка или ты со своим дружком?
И тут меня осенило. Мой дар стал ясен мне без остатка. Я обернулась к своему спутнику.
— Алек! — командным голосом, в котором я с трудом узнала свой собственный, приказала я. — Вытащи ее отсюда! Звони девять-один-один! — А затем вновь повернулась к демону. — Как насчет начать с меня, засранец?
Еще не договорив, я широко раскинула руки, и все нити эмоций, клубящиеся в комнате, хлынули ко мне, окутывая меня и наполняя невероятным приливом сил. Я ощутила, как темные чувства, мерцавшие вокруг Аластора, коснулись моего тела, и познала гнев, и ненависть, и ужасную силу чистого зла.
Во рту у меня вдруг выросли зубы, о которых я и не подозревала, а тело затрепетало от силы поглощенных мной эмоций. Мне приходилось думать — мои чувства сами подталкивали меня к действию. Я бросилась на человека, которому доверяла моя мать, обхватила ладонями его горло и попыталась сорвать с него покров плоти. Никогда прежде я не испытывала подобного чувства необузданности и свободы. Я наслаждалась, видя, как трещит его кожа, как выпучиваются глаза, слыша его испуганное поскуливание. Тьма вливалась в меня, делая все больше и могущественнее, и мне хотелось разорвать его в клочья.
Но прежде чем я успела довести дело до конца, Алек оттащил меня от противника и швырнул в стену с такой силой, что будь я все еще живой, то наверняка погибла бы на месте. К тому времени, как я оправилась от потрясения и поднялась на ноги, Алек уже прикончил врага, попросту свернув ему шею. По-моему, эта дрянь слишком легко отделалась!
Я бросилась на Алека, едва не сбив его с ног. Клыки вонзились мне в нижнюю губу, на язык брызнула янтарная кровь, и от этого гнев лишь возрос. Мой спутник сумел устоять под напором, но вместо того, чтобы ударить в ответ, спокойно обхватил руками мое раздувшееся от гнева тело и крепко сжал. Нас обоих окутал исходящий от него запах осени. И, словно прохладный сентябрьский дождь, следующий за палящим зноем лета, его близость смыла мою ярость. От нахлынувшей слабости я вдруг расплакалась.
— Ты не должна позволить этому управлять тобой, — сказал он. — Отсюда и берутся страшные истории о вампирах — многим из нас это не удается, и тем самым они вдохновляют все эти дрянные малобюджетные фильмы и людские кошмары. Вот что происходит с нами, когда мы перестаем сдерживаться. Если мы позволим нашим силам взять над нами верх, то сами станем чудовищами, на которых должны были охотиться.
Он положил подбородок мне на макушку, и я ощутила, как он вдыхает запах сохнущей на моих волосах янтарной крови.
— Достаточно того, что ты использовала его силу. Но не дай ему заразить тебя. Ты должна научиться оставлять себе энергию, отбрасывая зло. Его душа вернулась вниз, в место куда хуже, чем ты можешь вообразить, и этого наказания ему достаточно.
Я взглянула на него снизу вверх и внезапно поняла.
— Ты назвался моим защитником, но ты здесь не для того, чтобы защищать меня от них. Ты здесь для того, чтобы защитить меня от меня самой.
— Да, это так. Тебе уже лучше? Пришла в себя?
Его голос был таким глубоким и невероятно ласковым, а глаза — такими теплыми, что я просто потерялась в них. А затем я увидела дымку, окружающую его. Она оказалась сияющей, ярко-янтарной — того же цвета, что и моя кровь. Она напомнила мне о ясной ранней заре и новых начинаниях. Золотые нити окутали меня, окутали нас обоих, и я не смогла устоять. Я привстала на цыпочки и нежно поцеловала его в губы.
Его синие глаза широко распахнулись от удивления. Затем он наклонился и поцеловал меня в ответ, и я утонула в нем, отыскав свой якорь, свое средоточие, своего защитника.
— Дженна, что происходит?
При звуках слабого маминого голоса мы с Алеком отпрянули друг от друга, и я бросилась туда, где она лежала, — сразу за порогом этой ужасной комнаты. Мой спутник метнулся следом за мной, заслонив от ее взгляда то, что некогда было Полом.
— Все хорошо, мам. Все будет просто отлично, — пообещала я, наклоняясь, чтобы обнять ее. И вздохнула от облегчения, когда увидела окружающую ее ванильную дымку — снова ясную и здоровую, не запятнанную дыханием смерти.
Все это время Алек оставался рядом, сжимая мою руку и поддерживая меня, не позволяя сдаться под напором всех этих нитей — настойчивости, боли и страха, что нахлынули с появлением полицейских, фельдшеров «скорой помощи» и соседей, замельтешивших во дворе, словно всполошившиеся овцы. Он помог мне найти мою мать в этом хаосе, который не замечал никто другой, но для меня все выглядело словно смесь дыма и тумана, густая, клубящаяся и неодолимая. Мама совершенно пришла в себя, но на голове у нее красовалась скверная шишка. Меня еще некоторое время слегка мутило от тревоги, пока я не услышала, как она говорит медику, что, если ей дадут немного ксанакса и стакан вина, она будет в полном порядке и сможет пойти домой.
— Мисс, если хотите, вы можете поехать вместе с вашей матерью, — окликнул меня фельдшер. Он все еще посмеивался после того, как она потребовала таблеток и алкоголя.
— Да, я сейчас, — ответила я и повернулась к Алеку.
Я заглянула в синеву его глаз и увидела там будущее настолько отличное от всего, о чем я могла бы мечтать, что внезапно смутилась.
— Мне надо поехать с ней, поскольку, ты же знаешь, ей плохо. — Я нервно засмеялась. — Ну разумеется, ты знаешь, ты же…
Он притянул меня к себе и поцеловал прямо в лепечущие губы. Листья закружились у меня под ногами, и ветер взметнул мои спутанные волосы.
— Знаю. — Его дыхание щекотало мой нос. — Я поеду следом. Тебе еще многому нужно научиться.
Я запрыгнула в машину «скорой помощи» и оттуда провожала взглядом его классную задницу, пока он шел к своей машине. Добравшись до этой ярко-зеленой колымаги, он оглянулся, и его глаза мягко засияли.
— Эй, — позвал он. — Думаю, ты была права тогда, раньше. Думаю, мы действительно друг другу подходим.
Двери «скорой» закрылись. Я все еще ухмылялась, словно дурочка, а мама уже принялась донимать меня вопросами из разряда «а кто такой этот высокий мальчик?». Пытаясь изобрести правдоподобные и не сулящие мне неприятностей ответы, я смотрела сквозь маленькое окошко в двери и видела, как ласковые янтарные нити цепляются за машину скорой помощи, направляя… защищая… сопровождая меня к совершенно новой жизни.

Рейчел Кейн
«Смерть мертвого человека»
(рассказ из цикла «Вампиры из Морганвилля»)

Жить в Западном Техасе — все равно что в аду, только климат не такой теплый и соседи не столь симпатичные. Жить в Морганвилле, штат Техас, — все то же самое и еще целый мешок кое-чего похуже. Я-то знаю. Меня зовут Шейн Коллинз, я родился здесь, уехал и снова вернулся — все это, правда, не по собственной воле.
Итак, для вас, счастливчиков, никогда здесь не бывавших, небольшая прогулка по Морганвиллю. Это родной дом для двух тысяч жителей, которые дышат, и черт знает какого количества обитателей, которые в дыхании не нуждаются. То есть вампиров. Жить с ними невозможно, но и без них не получится, поскольку Морганвилль находится целиком в их руках. Не считая этого, город представляет собой скопление заурядных, скучных зданий-коробок постройки шестидесятых — семидесятых годов, словно застывших во времени.
Университет в центре, обнесенный стенами, существует как самостоятельный маленький город.
Ах да, еще здесь есть укромный, надежно охраняемый вампирский квартал. Я был там — в цепях. Очень приятное местечко — если вы любитель жутких публичных казней.
Когда-то я хотел сжечь этот город дотла, но потом случилось это… как его называют… прозрение? На меня прозрение снизошло вот так: однажды утром я проснулся и осознал, что, если Морганвилль и все живущие в нем исчезнут, у меня не останется вообще ничего. Все, кто мне небезразличен, кого я люблю и кого ненавижу, находятся здесь.
Прозрения — штука мучительная.
В тот день со мной случилось и еще кое-что. Сидя в закусочной Марджо, я вдруг увидел, как мимо окна снаружи движется мертвец. Увидеть мертвеца в Морганвилле — дело обычное; черт, один из моих лучших друзей — мертвец, но по-прежнему ворчит по поводу моих кулинарных достижений. Однако существуют мертвые-вампиры, каким и является Майкл, и прочие мертвые, к которым относился Джером Филдер.
Так или иначе, но Джером прошел за окном закусочной.
— Твой заказ! — рявкнула Марджо и метнула мне тарелку, словно мяч на третью базу.
Я не дал тарелке врезаться в стену, выставив руку как заслон. Верхняя часть булочки моего гамбургера шлепнулась на стол — в виде исключения, горчицей вверх.
— Вот поэтому тебе и не дают чаевых, — сказал я.
Марджо, уже нацелившаяся на следующую жертву, сделала мне неприличный жест.
— Можно подумать, ты когда-нибудь оставлял их, скупердяй.
Я продемонстрировал ей тот же жест.
— Тебе еще не пора отправляться на свою вторую службу?
— Какую еще вторую службу? — поинтересовалась она, замерев на мгновение.
— Ну, не знаю… Утешать скорбящих, может быть? Ты ведь такая чуткая.
В ответ я удостоился еще одного, даже более непристойного жеста. Марджо знает меня с тех пор, как я был младенцем, отрыгивающим молочную смесь. Она не любила меня ни тогда, ни сейчас, но в этом нет ничего личного. Марджо не любит никого. Где же ей еще работать, как не в сфере обслуживания?
— Эй! — Я перегнулся через стол, чтобы взглянуть на ее удаляющуюся толстую задницу. — Ты видела, кто только что прошел за окном?
Она повернулась и свирепо уставилась на меня, впившись в круглый поднос острыми красными когтями.
— Пошел ты, Коллинз! Я здесь делом занята, мне некогда таращиться в окна. Хочешь еще что-нибудь или нет?
— Да. Кетчуп.
— Тогда возьми и выжми помидор.
Она заторопилась обслужить следующий столик… а может, и нет, кто знает, что ей в голову взбредет?
Я положил зелень на свой гамбургер, по-прежнему глядя на парковку за стеклом. Там стояли шесть машин. На одной из них прибыл я, позаимствовав транспорт у Евы, соседки по дому. Этот гигантский автомобиль напоминал океанский лайнер, и иногда я называл его «Куин Мэри», а иногда «Титаник», в зависимости он того, как он ехал. Большинство других машин на площадке были паршивые, выцветшие на солнце пикапы и ветхие, полуразвалившиеся седаны.
Поблизости не было видно ни Джерома, ни других ходячих мертвецов. Подумалось даже, не привиделся ли он мне, но я ведь не из тех, кто страдает галлюцинациями, и у меня не было никаких причин думать об этом типе. Мы не дружили, а вдобавок он был мертв уже не меньше года. Погиб в автомобильной аварии на окраине города, что в зашифрованном виде означает «застрелен при попытке к бегству», или как тут, в Морганвилле, называются подобные вещи? Может, разозлил своего покровителя-вампира, кто знает?
И, если уж на то пошло, кого это волнует? Если тебе выпало жить в Морганвилле, приходится приспосабливаться к соседству зомби, вампиров и прочим сверхъестественным обстоятельствам.
Я откусил от гамбургера и принялся жевать. Вот почему я захаживал к Марджо — сервис не ахти, зато подаются лучшие гамбургеры, которые я когда-либо ел. Мягкие, сочные, острые. Свежий, хрустящий салат-латук, помидор и немного красного лука. Единственное, чего не хватает…
— Вот твой проклятый кетчуп, — сказала Марджо и послала бутылку ко мне по столу, словно бармен в салуне из старых вестернов.
Я поймал бутылку и отсалютовал ею, но Марджо уже двинулась дальше.
Вытряхивая красную массу на свой гамбургер, я продолжал смотреть в окно. Джером. Да, загадка. Впрочем, аппетита она мне не испортила, что лишний раз показывает, какая вообще фантастическая жизнь в Морганвилле.

После ланча я выбросил Джерома из головы, потому что даже скверные манеры Марджо не мешают наслаждаться ее классными гамбургерами. Кроме того, мне пора было домой. Пять часов. Рабочий день заканчивался, совсем скоро закусочная будет кишмя кишеть посетителями, уставшими после целого дня тяжкого труда, и мало кто из них расположен ко мне больше, чем Марджо. Мне восемнадцать, и на меня уже начинали бросать взгляды, говорящие: «А не пора ли тебе подыскать работу, молокосос?»
Я люблю надирать людям задницы, но Добрая Книга права: гораздо лучше, когда ты делаешь это с кем-то, чем если кто-то делает это с тобой. Отпирая дверцу Евиной машины, я заметил на оконном стекле отражение чего-то у меня за спиной, что блокировало свет пылающего на западе солнца. Отражение было смазанное, расплывчатое, но тем не менее главное мне удалось разглядеть.
Это опять был Джером Филдер. А значит, я видел его на самом деле.
У меня мелькнула мысль, что надо бы сказать что-нибудь остроумное, но тут Джером схватил меня за волосы и треснул лбом о разогретый металл и стекло. Колени стали резиновыми, в ушах раздался странный, тонкий вой. Мир сначала побелел, потом покраснел, но тут Джером грохнул меня снова, и все провалилось в темноту.
«Почему именно я?» — успел я удивиться и отключился.

Очнулся я чуть позже, подскакивая на заднем сиденье автомобиля Евы и капая кровью на обивку.
«Ох, дерьмо, она убьет меня за это», — подумал я, хотя, конечно, на данный момент кровь на обивке не составляла моей главное проблемы.
Запястья были связаны за спиной, щиколотки тоже, да так крепко, что руки и ноги онемели, пульс едва бился. Болело на лбу, где-то у самой линии волос, и еще, по-видимому, у меня было небольшое сотрясение мозга, потому что я чувствовал слабость и головокружение.
За рулем сидел Джером, временами посматривая на меня в зеркало заднего обзора. Машина грохотала, подпрыгивая на неровной дороге, и меня мотало на колдобинах, словно тряпичную куклу.

— Эй! — сказал я. — Ты ведь мертвец, Джером?
Он не ответил. Может, потому, что любил меня не больше Марджо, но я думаю, что дело не в этом. Выглядел он как-то не так. В средней школе Джером был крупным парнем — в смысле, широкоплечим. Увлекался гимнастикой, футболом, всегда выигрывал соревнования по отжиманию на руках.
Сейчас мускулы остались при нем, но выглядели так, словно из них вышел весь воздух, и больше походили на канаты или переплетение жил. Лицо худое, кожа на вид старая и шероховатая.
Да, очевидно, парень мертв. Настоящий зомби. В любом другом месте это было бы более чем странно, но и в Морганвилле зомби не попадаются на каждом шагу. Это ведь не вампиры.
По-видимому, Джером решил доказать, что его гортань еще работает.
— Я не мертвец, — произнес он через какое-то время.
Всего пара слов — не такое уж убедительное доказательство, да и голос его звучал слишком хрипло и глухо для живого. Зато если бы мне вздумалось представить себе голос мертвеца, то примерно так оно и было бы.
— Отлично, — ответил я. — Рад за тебя. Ну, так что, теперь занимаешься угоном автомобилей? Или похищением людей? И как тебе это?
— Заткнись.
Он был абсолютно прав, именно так мне и следовало поступить. Я болтал, потому что… ну, за рулем сидел мертвец, и я от этого чувствовал себя не слишком комфортно.
— Если побьешь машину, Ева поймает тебя и разорвет на части. Помнишь Еву?
— Сука.
Надо понимать так, что он ее помнил. А как же еще? Джером был председателем Жокей-клуба, а Ева — основательницей и почти единственным членом местного варианта ордена готов. Эти две группировки никогда не ладили между собой, и особенно пышным цветом их вражда расцветала в тепличной обстановке средней школы.
— Напомни мне позже вымыть тебе рот с мылом, — сказал я и закрыл глаза — машина подскочила особенно резко, так что у меня чуть голова не оторвалась. Перед глазами замелькали красные сполохи, наводя на мысли об аневризме и безвременной смерти. — Не очень-то красиво говорить гадости об отсутствующих.
— Чтоб ты провалился.
— Ого, уже целых три слова! В следующий раз ты, наверно, выдашь настоящее полное предложение… Куда мы едем?
Взгляд Джерома свирепо буравил меня в зеркальце. В машине пахло нечистотами и еще чем-то неприятным, кажется гнилью. Вонючей, давно не стиранной одеждой бездомного, вымоченной в чане с тухлым мясом.
Я постарался не думать об этом, потому что мне и так хватало — вонь, и подскоки автомобиля, и боль в голове… Но особенно расслабиться мне не удалось, поскольку, сделав несколько поворотов, Джером с такой силой ударил по тормозам, что я скатился с сиденья на пол и возмущенно заорал:
— Ой! Это вас в школе вождения для мертвецов такому учат?
— Заткнись.
— Знаешь, по-моему, пребывание в ином мире должно было существенно расширить твой словарь. Пройди курсы повышения квалификации или что-нибудь в этом роде.
Автомобиль накренился — Джером выбирался с переднего сиденья, а потом задняя дверца распахнулась, он сграбастал меня под мышки и поволок наружу. Судя по источаемой вони, он все-таки относился к мертвецам, но силы ему было не занимать. Бросив меня на дорогу, когда-то выровненную и посыпанную гравием, Джером двинулся в обход капота автомобиля. Я огляделся, щуря глаза. Примерно двадцать футов дороги отделяло нас от видавшего виды дома, обветшалого и покосившегося. Двухэтажный, старомодный, прямоугольный, он выглядел лет на сто — или, может, за ним совсем не ухаживали. Вокруг здания шла веранда, одна из тех, которые люди строят с целью ловить прохладные дуновения ветра, хотя в наших краях речь может идти только об относительной прохладе.
Я не узнавал этого места, что было странно, поскольку я вырос в Морганвилле, знал в нем все закоулки и укромные местечки. Если хочешь успеть повзрослеть здесь, навыки выживания необходимы. А значит, я сейчас не в самом Морганвилле. Поговаривали, что за его пределами есть фермы, но их обитатели редко появлялись в городе, разве что имели разрешение от вампиров или же искали быстрой смерти. Так что я понятия не имел, кто здесь живет, да и живет ли кто-нибудь, кроме Джерома, — в наши-то дни. Может, он уже съел мозги всех прежних хозяев, а я у него на закуску?
Я силился избавиться от веревок, но Джером крепко затянул узлы, и мои онемевшие пальцы плохо годились для выполнения этой задачи.
Когда я вышел на парковку перед закусочной, был конец рабочего дня, но сейчас огромное солнце на западе уже касалось пыльного горизонта. Приближался вечер, небо было расцвечено всеми красками, от ярко-алого до цвета индиго.
Извиваясь, я пытался передвинуть локоть таким образом, чтобы добраться до переднего кармана, где сотовый телефон терпеливо дожидался, пока я наберу 911, но ничего не вышло. А между тем, как выяснилось, время мое было на исходе.
Джером вышел из-за автомобиля, схватил меня за воротник рубашки и потащил. Я мычал, и молотил ногами, и вырывался, и бился, словно рыба на крючке, но в итоге оставил лишь чуть более широкий след в пыли. Я не видел, куда он меня тянет. Пальцы Джерома, касавшиеся моей потной кожи, казались холодными и сухими.
Бам-бам-бам — он протащил меня по острым и занозистым ступенькам, царапавшимся даже сквозь одежду, а потом темная наклонная крыша отрезала от меня зрелище заката. Крыльцо было ровнее, но не менее занозистое. Я снова попытался вывернуться, на этот раз приложив все свои силы, но Джером треснул меня затылком о деревянный пол. Снова красно-белые вспышки — мой личный сигнал чрезвычайного положения.
Когда они прекратились, я понял, что меня тащат через порог во тьму.
Вот дерьмо!
Всякая бравада покинула меня. Я был всерьез напуган, сердце колотилось как бешеное, и воображение рисовало тысячу ужасных способов погибнуть здесь, в этой вонючей, нагретой солнцем комнате. Я лежал на жестком заплесневелом ковре, мебель вокруг выглядела заброшенной и пыльной — по крайней мере, та, что еще не развалилась на куски.
Странно, но сверху доносился звук работающего телевизора. Шли местные новости. Официальные вампирские дикторы сообщали о незначительных происшествиях и международных делах — ничего, что могло бы взволновать массы населения. Не новости, а опиум для народа.
Звук наверху выключили, и Джером отпустил меня. Я шлепнулся на бок, потом лицом вниз, потом принялся извиваться, пытаясь встать на колени, но лишь набрал полный рот пыли. Позади послышалось сухое дребезжание.
Это смеялся Джером.
— Смейся, пока можешь, шут гороховый, — проворчал я и сплюнул.
Вряд ли он видел «Ковбой Банзай», но попытаться стоило.
Ступеньки заскрипели — кто-то спускался со второго этажа. Я сменил позу, потому что хотел увидеть злобного зверюгу, автора спектакля о моей, скорее всего, ужасной смерти…
Проклятье!
— Привет, сын, — сказал мой папа Фрэнк Коллинз. — Извини за все это, но я знал, что по доброй воле ты сюда не поедешь.

Веревки развязали — после того, как я пообещал быть хорошим мальчиком и не пускаться в бегство при первой же возможности. Отец выглядел в целом как обычно: недобрым, но сильным. Начинал он просто как грустный алкоголик, напивающийся время от времени, но после смерти моей сестры — несчастного случая или убийства, выбирайте сами — он совсем потерял контроль над собой. Как и мама. Как и я, если уж на то пошло.
Когда это произошло, отец стал все чаще из грустного алкоголика превращаться в злобного, беспробудного пьяницу, одержимого охотой на вампиров. Ненависть к ним копилась в нем не один год и взорвалась, словно старая тротиловая шашка, когда умерла мама. Возможно, она покончила с собой. Но мы с папой оба в это не верили. Во всем были виноваты вампиры — как и в прочих ужасах нашей жизни.
Так, по крайней мере, я считал раньше, а папа и до сих пор.
Я чувствовал исходящий от него запах виски. Джером, продолжая источать вонь тухлого мяса, плюхнулся в кресло в углу и теперь читал книгу. Забавно. В бытность живым Джером не сильно увлекался чтением.
Послушно сидя на старой, пыльной кушетке, — главным образом, потому, что онемевшие ноги меня не держали, — я пытался восстановить циркуляцию крови в пальцах. Обниматься мы с папой не стали. Он расхаживал по комнате, и растревоженные пылинки повисали в воздухе, мерцая в тусклом свете, пробивающемся сквозь грязные окна.
— Дерьмово выглядишь, — заявил папа, остановившись, чтобы рассмотреть меня.
Я поборол желание показать ему неприличный жест, как Марджо, потому что за это он просто выбил бы из меня все дерьмо. Вид его действовал на меня ужасно. Вроде бы я любил его, но в то же время мне хотелось его поколотить. Сам не знаю, чего мне хотелось, — разве что быстрейшего окончания всего этого.
— Здорово! Спасибо, папа, — сказал я и откинулся на кушетке, стараясь по мере сил выглядеть глубоко несчастным. — Я тоже скучал по тебе. Вижу, ты прихватил с собой всех своих друзей. Ох, постой!
В последний раз папа в буквальном смысле прикатил в Морганвилль — на мотоцикле, в компании хамоватых приятелей-байкеров. На этот раз никаких признаков их не наблюдалось. Интересно, когда они, наконец, велели ему отвалить и насколько в жесткой форме?
Отец не отвечал, продолжая пристально рассматривать меня. На нем была кожаная куртка с множеством молний, вылинявшие голубые джинсы и прочные башмаки. Примерно то же, что и на мне, минус куртка, потому что только тупой болван напялит куртку в такую жару. Папа, ты хоть представляешь, на что ты похож?
— Шейн, — заговорил он. — Ты знал, что я вернусь за тобой.
— Да, это действительно мило. При нашей последней встрече ты пытался взорвать меня вместе с домом, полным вампиров, помнишь? Как мое второе имя? Побочный Убыток? — Да, он пошел бы на это. Я слишком хорошо знал папу, чтобы рассчитывать на что-то другое. — Ты также оставил меня гореть заживо в клетке. Так что извини, если мои глаза не увлажняются при звуках музыки.
Выражение его лица не изменилось, будто это была всего лишь маска из грубой кожи, обветренной и обожженной солнцем.
— Это война, Шейн. Мы с тобой уже обсуждали это.
— Забавно, но я не помню, чтобы ты сказал: «Если тебя схватят вампиры, я оставлю тебя гореть, болван». Но, может, я просто подзабыл все детали твоего хитроумного плана. — Чувствительность в пальцах рук и ног начала восстанавливаться. Ощущение было не слишком приятное — словно я окунул их сначала в аккумуляторный электролит, а потом в щелок. — Я сам, может, как-нибудь и переварил бы это, но тебе понадобилось втянуть моих друзей.
Вот что доставало меня больше всего. Конечно, он использовал меня по полной — и не один раз. Но я хотя бы знал об этом заранее — мы допускали возможность того, что каждый из нас может пострадать. В те времена, когда я еще верил в его дело. Но мы не договаривались насчет того, что на груду тел будут брошены ни в чем не повинные люди, в особенности мои друзья.
— Твои друзья, правильно. — Он сделал ударение на этом слове, точно грохнул на стол полную бутылку дешевого виски. — Наполовину вампир, чокнутая поклонница всяких мерзостей и… ты имеешь в виду ту девочку? Маленькую такую худышку? От нее у тебя мозги в голове расплавились. А ведь я тебя предупреждал.
Клер. Он даже имени ее не запомнил. Я на мгновенье закрыл глаза — и вот она передо мной, улыбается и смотрит ясными, доверчивыми глазами. Может, она и «маленькая худышка», но обладает силой, природу которой моему отцу никогда не понять. Она была первым духовно чистым человеком, с которым я когда-либо сталкивался, и я не собирался позволить отцу отобрать ее у меня. Сейчас она ждала меня в Стеклянном доме, скорее всего, углубившись в книги и покусывая карандаш. Или споря с Евой. Или… удивляясь, где это меня черти носят.
Я должен вырваться отсюда. Должен вернуться к Клер.
Ноги снова начали мне повиноваться, хотя и побаливали. Чтобы проверить их, я встал. Мертвец Джером в своем углу тут же отложил книгу — потрепанную и грязную. Это оказался «Волшебник из страны Оз». Кем он себя воображал? Трусливым Львом? Страшилой? Или, может, Дороти?
— Как я и думал, все дело в этой девчонке. Ты, наверно, считаешь себя рыцарем в сверкающих доспехах, прибывшим, чтобы спасти ее, — заявил отец, улыбаясь такой улыбочкой, что об нее можно было обрезаться. — Ты хоть представляешь, как выглядишь в ее глазах? Большой, тупой идиот, которого можно водить на поводке. Ее собственный домашний питбуль. Твоя невинная маленькая студенточка… она же носит символ Основателя. Работает на вампиров. А ты ради нее готов предать своих — наверное, потому, что она кувыркается с тобой в постели, словно какая-нибудь проклятая порнозвезда.
На этот раз меня не требовалось бить по голове, чтобы все пошло красным. Я почувствовал, что набычиваюсь, легкие наполняются воздухом, но… каким-то образом сдержался и не бросился на него.
Ведь этого-то он и добивался.
— Я люблю ее, папа. Не говори так.
— Любишь, как же! Да ты понятия не имеешь, что означает это слово, Шейн. Она работает на кровопийц, помогает им восстановить управление Морганвиллем. Она должна уйти, и ты знаешь это.
— Через мой труп.
Из угла послышался скрипучий, дребезжащий смех Джерома, рождающий желание выдрать у него гортань раз и навсегда.
— Это можно устроить, — прохрипел он.
— Заткнись! — рявкнул папа, не отводя от меня взгляда. — Шейн, прислушайся ко мне. Я нашел ответ.
— Постой… дай мне угадать… сорок два? — Бесполезняк. Папа не настолько крут, чтобы быть фэном Дугласа Адамса. — Меня не волнует, что ты там нашел, папа, и больше я к тебе не прислушиваюсь. Я иду домой. Или прикажешь твоему ручному мертвецу меня остановить?
Его взгляд упал на мое запястье. Там белел браслет — но не того типа, которые носят люди, пользующиеся покровительством кого-то из вампиров, а больничный пластиковый браслет с большим красным крестом.
— Ты ранен?
Нет, конечно, я не мог просто заболеть. Для папы я был всего лишь еще одним пехотинцем, а значит, мог либо получить ранение, либо симулировать.
— Неважно. Мне лучше, — ответил я.
Казалось, на миг он смягчился — никто другой этого и не заметил бы. А может, я сам это придумал.
— Что случилось, мальчик?
Я пожал плечами и указал на свой бок. Шрам все еще болел и слегка горел.
— Меня ударили ножом. Он нахмурился.
— Давно?
— Достаточно давно.
Браслет предполагалось снять на следующей неделе. Моя отсрочка подходила к концу.
Он посмотрел мне в глаза, и на секунду, всего на секунду, я позволил себе поверить, что он искренне обеспокоен.
Придурок.
Он всегда умел застать меня врасплох, как бы настороженно я ни следил за ним. Я даже не заметил броска, пока не стало слишком поздно. Сильный, нанесенный с хирургической точностью удар заставил меня согнуться пополам, зашататься и снова рухнуть на кушетку. «Дышите», — сказал я своим мышцам. Солнечное сплетение велело мне заткнуться, внутри пульсировала боль. Я задышал быстро, тяжело и возненавидел себя за это.
В следующий раз. В следующий раз я первым ударю этого гада.
Хотя в глубине души знал, что это не так.
Отец схватил меня за волосы, рывком откинул мою голову назад и ткнул ею в направлении Джерома.
— Сожалею, парень, но я настаиваю, чтобы ты прислушался ко мне. И немедленно. Видишь этого типа? Я вызвал его прямо из могилы. И могу вызвать еще — ровно столько, сколько мне нужно. Они будут сражаться за меня, Шейн, и не отступят. Время настало. Мы можем вернуть город себе и наконец прекратить этот кошмар.
Скованные мышцы в конце концов расслабились, и я с хрипом втянул воздух. Папа выпустил мои волосы и отошел.
Он также всегда знал, когда нужно отступить.
— Твое мнение о том, как следует… покончить с этим кошмаром… немного отличается… от моего, — хрипло дыша, произнес я. — В моем нет места зомби. — Я сглотнул и попытался унять сердцебиение. — Как ты делаешь это, папа? Как, черт побери, такое возможно — что он стоит здесь?
Плевать он хотел на мои вопросы. Естественно.
— Я пытаюсь объяснить тебе, что настало время прекратить болтать о войне и начать сражаться. Мы можем победить, можем уничтожить их всех. — Он помолчал, и блеском в его глазах мог бы гордиться любой фанатик с бомбой за пазухой. — Ты нужен мне, сын. Вместе мы сделаем это.
И он действительно так думал. Пусть в каком-то извращенном, болезненном смысле, но он нуждался во мне.
А я должен был использовать это.
— Для начала расскажи, как у тебя такое получается, — сказал я. — Мне надо знать, на что я соглашаюсь.
— Позже. — Отец сжал мое плечо. — Когда ты поверишь, что это необходимо. Пока тебе нужно знать лишь, что такое возможно, что я сделал это. Джером тому доказательство.
— Нет, папа. Расскажи мне как. Либо я в деле, либо нет. Больше никаких секретов.
Ни одно мое слово он не воспринял как ложь, потому что они и не были ложью. Я всегда говорю то, что он хочет услышать. Первое правило для того, кто растет в семье с жестоким отцом: ты соглашаешься, ты торгуешься, ты учишься предотвращать удары.
И у отца не хватало ума понять мою стратегию.
Тем не менее какой-то инстинкт явно предостерегал его: он посмотрел на меня, сощурив глаза и хмуро наморщив лоб.
— Хорошо, я расскажу тебе, — заговорил он, — но сначала ты должен доказать, что заслуживаешь доверия.
— Прекрасно. Объясни мне, что для этого нужно.
В переводе это означало: «Объясни мне, кого я должен ради этого избить». Пока я выражаю готовность сделать то, что ему хочется, он мне верит.
Я надеялся, что это окажется Джером.
— Кто был самым сильным изо всех, умерших за последние два года?
Я удивленно воззрился на него, не понимая, в чем тут хитрость.
— Джером?
— Кроме Джерома.
— Полагаю… наверно, Томми Барнс.
Томми умер не подростком, а лет тридцати с лишним; это был крупный, мерзкий, буйный мужик, которого старались избегать даже другие крупные, мерзкие, буйные мужики. Он погиб во время драки в баре, как я слышал. Его закололи ножом, подобравшись сзади, поскольку он свернул бы шею любому, кто попытался бы подойти спереди.
— Большой Том? Да, пожалуй. — Папа задумчиво кивнул. — Пусть будет так. Мы вернем к жизни его.
Большой Томми Барнс являлся последним человеком, которого я хотел бы вызвать из могилы. Он и живым-то был сущим говнюком, да еще и чокнутым вдобавок. И едва ли смерть смягчит его нрав.
Однако я кивнул.
— Покажи.
Папа снял кожаную куртку, а потом и рубашку. По контрасту с обожженной солнцем кожей рук, лица и шеи, грудь у него белая, как рыбье брюхо, и покрыта татуировками. Некоторые я помнил, но появились и новые.
Прямо над сердцем он недавно наколол наш семейный портрет.
Глядя на него, я на мгновенье забыл, что нужно дышать. В грубоватом наброске я тем не менее сразу узнал черты мамы и Алисы. Только увидев эти лица, я осознал, что почти забыл, как они выглядели.
Папа перевел взгляд на эту татуировку.
— Это чтобы напоминать себе.
Горло так пересохло, что я с трудом сглотнул.
— Да.
Мое лицо тоже было там. Цвета индиго, навек застывший в возрасте примерно лет шестнадцати, вытатуированный я выглядел стройнее и оптимистичнее. И увереннее.
Папа вытянул правую руку, и я понял, что на ней тоже появился новый рисунок. И он двигался.
Я невольно сделал шаг назад. На руке отца были густо расположены странные символы, выполненные обычными чернилами для этой цели. Но при этом они медленно вращались, перемещаясь под кожей вокруг руки, вроде того как вращается спираль ДНК.
— Господи, папа…
— Это мне сделали в Мексике, — объяснил он. — Там был старый жрец, он знал всякие штуки еще от ацтеков. Они умели поднимать из могилы мертвых при условии, что те умерли не больше двух лет назад и сохранились в приличном состоянии. Они использовали их как воинов для разных церемоний. — Папа согнул руку, и татуировки согнулись тоже. — Это нужно для того, чтобы воскрешать мертвецов.
Меня подташнивало и слегка знобило. Эти движущиеся штуки выходили за пределы моего понимания. Вот бы показать их Клер! Она, наверно, была бы очарована, взялась бы проводить исследования и выдвигать всякие теории.
Уж она поняла бы, что это такое.
Я с трудом сглотнул и спросил:
— А еще что нужно?
— Прежде чем рассказать дальше, — ответил он и снова надел рубашку, скрыв под ней портрет нашей семьи, — я должен получить доказательство, что ты к этому готов, Шейн. Что скажешь?
Я глотнул воздуха и наконец конвульсивно кивнул.
«Тяни время, — сказал я себе. — Тяни время и думай, что можно сделать. Думай!»
Кроме того, чтобы просто отрубить отцу руку…
— Иди сюда, — продолжал он, направляясь в заднюю часть комнаты.
Там обнаружилась дверь; он врезал в нее новый, прочный замок и сейчас открыл его ключом, который достал из кармана куртки.
Джером снова засмеялся этим своим смехом, от которого у меня мурашки бежали по коже.
— Это может тебя шокировать, — сказал папа. — Но поверь, есть серьезные основания так поступать.
Он распахнул дверь и включил верхний свет.
Это была камера без окон, и внутри, прикованный к полу внушительной серебряной цепью, находился вампир.
Не просто какой-нибудь там вампир. Это было бы слишком легко, с точки зрения отца.
Это был Майкл Гласс, мой лучший друг.
Майкл выглядел… абсолютно белым. Бледнее бледного. Я никогда не видел его таким. На руках ожоги, а в тех местах, где серебряная цепь касалась кожи, — большие рубцы. И еще порезы, из которых на пол медленно сочилась кровь.
Обычно голубые, сейчас его глаза горели ярко-красным пламенем, как у монстра, и в них не было ровно ничего человеческого.
Но голос его я узнал.
— Помоги… — прошептал он, и это по-прежнему был голос моего лучшего друга.
Я не мог ответить, вместо этого я попятился и захлопнул дверь.
Джером снова смеялся, я развернулся, схватил кресло и ударил его по лицу. С таким же успехом я мог бы на него дунуть. Он перехватил кресло, переломил толстое дерево и швырнул обломки в меня. Я пошатнулся и, наверно, упал бы, если бы не оперся рукой о стену.
— Хватит. Не смей прикасаться к моему сыну, — бросил отец.
Джером замер, словно врезавшись в кирпичную стену, но продолжал делать руками такие движения, словно пытался вырвать мне горло.
Я повернулся к отцу.
— Это мой друг!
— Нет, это вампир. Самый молодой из них. Самый слабый. Тот, кого практически никто из них не бросится спасать.
Мне хотелось завопить или врезать кому-нибудь. Внутри нарастало напряжение, руки дрожали.
— Что, черт побери, ты с ним делаешь?
Я не знал, что за человек стоит сейчас передо мной, — усталый байкер средних лет, в кожаной куртке, со всклокоченными седыми волосами, с землистым лицом, изборожденным морщинами, со шрамами и татуировками. Только глаза напоминали о моем отце, и то всего мгновенье.
— Этот вампир тебе не друг, Шейн. Уясни, наконец, — твой друг мертв, в точности как Джером, и память о нем не должна помешать тебе сделать то, что ты обязан сделать. Развязав войну, мы убьем их всех. Всех, без исключения.
Когда-то мы с Майклом вместе играли у нас дома; папа бросал с нами мяч, качал на качелях, угощал, когда праздновали дни рождения.
Но больше это не имело для него никакого значения.
— Как? — Я стиснул челюсть, так что зубы лязгнули. Руки по-прежнему дрожали. — Как ты это делаешь? При чем тут он?
— Я пускаю ему кровь и сохраняю ее — в точности как они поступают с нами, людьми. Для колдовства нужны эти две вещи — татуировки и кровь вампира. Это просто тварь, Шейн, помни об этом.
Майкл не был тварью; во всяком случае, был не просто тварью. И на Джерома, которого папа вытащил из могилы, он совсем не походил. Но и Джером был не просто безмозглой смертоносной машиной. Безмозглые смертоносные машины не проводят свободное время, читая о приключениях Дороти и Тото. Они даже не знают, что оно у них есть — свободное время. И сейчас я видел в широко распахнутых желтоватых глазах Джерома страдание, ужас и гнев.
— Ты хочешь здесь оставаться? — спросил я его напрямик.
На какой-то миг Джером стал похож на мальчика — испуганного, сердитого, страдающего маленького мальчика.
— Нет, — ответил он. — Это причиняет боль.
Будь моя воля, я бы не позволил делать с ними это — ни с Майклом, ни с Джеромом.
— Не пытайся смягчить меня, Шейн. Я сделал то, что надлежало, — заявил отец. — Ты всегда был слабаком, но я надеялся, что ты возмужал.
В прошлом подобные слова могли бы толкнуть меня на драку, чтобы доказать свое мужество, — с Джеромом, например. Или с ним самим. Но теперь я только повернулся к нему и сказал:
— Я реально был бы слабаком, если бы купился на все это дерьмо, папа. — Я вскинул руки, сжал их в кулаки, снова разжал и уронил. — Мне нет нужды что-либо тебе доказывать. Больше нет.
Выйдя через переднюю дверь, я зашагал к запыленному черному автомобилю, открыл багажник и достал оттуда лом.
Папа наблюдал с порога, преграждая мне путь в дом.
— Какого черта ты делаешь?
— Останавливаю тебя.
Я поднимался по ступенькам, когда он ударил меня. Но на этот раз я был готов и угадал грядущий удар еще даже до того, как мысленный импульс достиг его кулака. Поэтому я уклонился, схватил отца за руку и ткнул лицом в стену.
— Спокойно! — Я удерживал его в таком положении, словно пришпиленного к доске жука, пока не почувствовал, что он обмяк. — Все кончилось, папа. Совсем. Не вынуждай меня причинить тебе вред, потому что, видит бог, я очень хочу этого.
Мне следовало бы знать, что он так просто не сдастся.
Едва я отпустил его, как он изогнулся и врезал локтем в заживающую рану на животе, заставив меня отступить. Зная все его приемчики, я не дал ему возможности подцепить мои ноги и свалить меня.
— Джером! — завопил папа. — Останови моего…
Он хотел сказать «сына», но я не мог позволить ему включить в игру Джерома, иначе она закончилась бы, едва успев начаться.
Поэтому я с силой ударил коварного родителя по лицу, собрав воедино всю свою силу и ярость, всю обиду, накопленную за много лет, всю горечь и страх. Каждая клеточка тела завибрировала, руку пронзила красная вспышка боли, ободранные костяшки пальцев заныли.
Папа рухнул на пол, закатив глаза. Мгновенье я стоял над ним, чувствуя внутри странный холод и пустоту, а потом увидел, как его веки затрепетали.
Вряд ли он отключился надолго.
Я быстро пересек комнату, пройдя мимо Джерома, по-прежнему замершего на месте, и открыл дверь камеры.
— Майкл?
Я склонился над ним. Мой друг тряхнул головой, откидывая золотистые волосы с белого как мел лица и глядя на меня мрачным, голодным взглядом.
Вытянув руку, я показал ему браслет на запястье.
— Пообещай мне, парень. Я вытащу тебя отсюда, но никаких укусов. Я люблю тебя, но это… Нет.
Майкл хрипло рассмеялся.
— Я тоже люблю тебя, брат. Вытащи меня к чертям отсюда.
Пришлось поработать ломом, чтобы вырвать болты, которыми крепилась цепь. Как я и предполагал, папа был слишком умен, чтобы делать цепи из чистого серебра, — тогда они вышли бы чересчур легкие и их можно было бы без труда порвать. Эти были посеребренные — для Майкла достаточно, но для вампиров постарше — нет.
Мне пришлось выдернуть только первые два болта; будучи вампиром, Майкл обладал достаточной силой, чтобы вырвать из пола остальные.
Пытаясь помочь ему подняться, я наклонился, и его глаза вспыхнули красным. Не успел я сообразить, что происходит, как он обхватил меня рукой за горло и швырнул спиной на пол. Острые ногти вонзились мне в кожу, а его взгляд застыл на порезе у меня на лбу.
— Никаких укусов, — повторил я еле слышно. — Мы же договорились.
— Договорились, — ответил Майкл словно издалека, может, с Марса. Его глаза светились, как огни маяка, и я чувствовал, что каждая мышца в его теле дрожит. — Советую обработать этот порез. Он плохо выглядит.
Он отпустил меня и направился к двери. Видно было, что у него сейчас вполовину меньше сил, чем обычно у вампира. Папа запретил Джерому нападать на меня, но на Майкла запрет не распространялся, однако это был бы нечестный бой.
— Майкл, — заговорил я, занимая позицию рядом с ним, спиной к стене. — Идем вместе, прямо к окну. Ты выбираешься наружу, но не ждешь меня. Солнце наверняка уже село, так что ты сможешь добраться до машины. — Я намотал на руку кусок серебряной цепи. — И не затевай никаких споров.
Он посмотрел на меня с таким видом, словно хотел сказать: «Шутишь?» — но кивнул.
Вместе мы быстрым шагом двинулись через комнату. Джером подался к нам, но я преградил ему дорогу и прямо с плеча врезал в зубы, посеребренная цепь усилила удар.
Я хотел лишь оттолкнуть его, но Джером взвыл, пошатнулся и вытянул руки, не подпуская меня к себе. Будто внезапно время пошло вспять и мы снова оказались в младших классах средней школы: он — самый известный школьный забияка, а я, в конце концов достаточно выросший и накачавший мышцы, чтобы оказать ему достойное сопротивление. Сейчас Джером сделал тот же самый девчоночий жест, как и в первый раз, когда я дал ему сдачи.
Это сбило меня с толку.
Выпущенная из дальнего угла комнаты арбалетная стрела со свистом пролетела над самой моей головой и завибрировала, вонзившись в деревянную стену.
— Ни с места! — хрипло приказал папа.
Он стоял на коленях, но был очень, очень зол. И уже перезарядил арбалет, так что следующий выстрел не был бы предупреждающим.
— Вылезай! — закричал я Майклу.
И если до сих пор он думал, что это очередная реконструкция перестрелки в О. К. Коррале, то в конце концов до него дошло. Вместе с градом осколков он выпрыгнул из ближайшего окна и бросился бежать. Я был прав: солнце село или почти село, так что не могло причинить ему серьезного вреда.
Домчавшись до машины, он открыл дверцу со стороны водителя, забрался внутрь и включил двигатель.
— Шейн! Давай!
— Секундочку! — прокричал я в ответ. Я смотрел на отца, на его движущуюся татуировку. Арбалет был нацелен прямо мне в грудь. Одной рукой я вращал лом, другой серебряную цепь. — Ну, твой ход, папа. Что теперь? Ты хочешь, чтобы я сцепился с мертвым Джеромом? Это сделает тебя счастливым?
Но папа смотрел не на меня, а на Джерома, съежившегося в углу. Я причинил ему серьезный вред — то ли силой удара, то ли серебром. Половина лица выглядела обожженной и словно бы разлагалась на глазах, а мертвец захлебывался рыданиями.
Отец одарил его взглядом, который я столько раз ловил на себе, что не мог не узнать. Обманутые надежды — вот что он выражал.
— Мой сын, — с отвращением произнес отец. — Ты губишь все.
— Полагаю, Джером больше твой сын, чем я.
Ровным шагом я направился к двери, не желая доставить ему удовольствие зрелищем моего бегства.
Я знал, что в его руках заряженный арбалет.
Я знал, что он целится мне в спину.
Спусковой крючок щелкнул, стрела со свистом рассекла воздух. Испугаться у меня не хватило времени, я лишь — как и отец — испытал горечь обманутых надежд.
Вот только стрела не вонзилась в меня. И не потому, что отец промахнулся.
Уже в двери я повернулся и увидел, что он вогнал стрелу с серебряным наконечником в череп Джерома. Тот без единого звука сполз на пол. Теперь уже окончательно мертвый. Слава богу.
Книга «Волшебник из страны Оз» упала обложкой вниз и теперь лежала рядом с его рукой.
— Сын. — Отец отложил арбалет в сторону. — Пожалуйста, не уходи. Ты мне нужен. На самом деле.
Я покачал головой.
— Эта штука… она продержится еще несколько дней, — продолжал он. — Татуировка. Она уже исчезает. Время истекает, Шейн. Мы должны действовать немедленно.
— Ну, значит, тебе не повезло.
Он снова схватил арбалет.
Я метнулся вправо, в прихожую, перепрыгнул обломки кушетки и приземлился на растрескавшемся, неровном полу кухни. Там пахло грязью и химикатами, на стойке виднелся аквариум, полный мутной жидкости, а рядом с ним автомобильный аккумулятор — что-то вроде набора для серебрения цепей в домашних условиях.
Еще здесь имелся холодильник, допотопный, годов пятидесятых, грохочущий и гудящий.
Я открыл его.
Папа собирал кровь Майкла в бутылки — старые, грязные молочные бутылки, которые выуживал из груды мусора в углу. Я схватил все пять бутылок и одну за другой начал швырять в окно, целясь в большой валун рядом с деревом.
Бах! Бах! Бах! Бах…
— Прекрати! — со злостью крикнул папа. Боковым зрением я отметил, что он стоит в двери, целясь в меня из арбалета. — Я убью тебя, Шейн! Клянусь, я сделаю это.
— Правда? Хорошо, что ты успел вытатуировать меня на груди вместе с остальными умершими членами нашей семьи.
Я закинул руку для очередного броска.
— Я могу вернуть к жизни твою мать! — выпалил папа. — Может, даже твою сестру. Не делай этого.
О господи! В глазах у меня на мгновенье потемнело.
— Бросив эту бутылку, — теперь он почти шептал, — ты лишишь их последнего шанса вернуться к жизни.
Мне вспомнился Джером — его обвисшие мышцы, шероховатая кожа, страдание и ужас в глазах. «Ты хочешь оставаться здесь?» — спросил его я. «Нет. Это причиняет боль», — ответил он.
Я метнул последнюю бутылку с кровью Майкла; она попала точно в цель и разбилась, обдав валун красными брызгами.
Может, он и в самом деле собирался убить меня. Но, вслушиваясь, я так и не дождался щелчка пускового крючка.
— Я сражаюсь за благо человечества, — провозгласил он.
Это был его последний, самый веский аргумент. Прежде он всегда на меня действовал.
Повернувшись, я посмотрел папе прямо в лицо.
— Думаю, в тебе уже ничего человеческого не осталось.
Я прошел мимо него, и он не остановил меня.

Майкл вел машину как сумасшедший, и мы мчались к выезду на автостраду, вздымая клубы пыли, наверно, в милю высотой. Он снова и снова спрашивал меня, как я себя чувствую, но я не отвечал, а просто глядел в окно на яркий закат и одинокий полуразвалившийся дом, исчезающий вдали.
Мы пролетели мимо указателя, обозначающего границу города Морганвилля, и тут один из вечно прячущихся в засаде полицейских автомобилей преградил нам путь. Майкл сбросил скорость, остановил машину и выключил двигатель. Порыв пустынного ветра сотряс автомобиль.
— Шейн!
— Да?
— Он опасен.
— Знаю.
— Я не могу просто спустить это на тормозах. Ты же видел…
— Видел, — подтвердил я. — Знаю.
«Однако он по-прежнему мой отец, — захныкал маленький, испуганный малыш внутри меня. — Он все, что у меня осталось».
— И что ты хочешь, чтобы я им сказал?
Глаза Майкла снова стали голубыми, но он все еще был бледен, словно призрак. Я ведь вылил на землю всю его кровь. При виде ожогов на запястьях и ладонях друга у меня сводило живот.
— Скажи им правду, — ответил я. Если вампиры Морганвилля схватят моего отца прежде, чем он уберется отсюда к черту, он умрет ужасной смертью, которую, видит бог, скорее всего, заслужил. — Просто дай ему пять минут, Майкл. Всего пять минут.
Друг пристально смотрел на меня, и я не мог сказать, что творится у него в голове. Я знал его большую часть своей жизни, однако в это затянувшееся мгновенье он казался мне практически таким же незнакомцем, как и отец.
Коп в форме подошел к окну со стороны водителя и постучал. Майкл опустил стекло. Полицейский не ожидал, что за рулем окажется вампир; я буквально видел, как он спешно мысленно редактирует резкие слова, которые собирался произнести.
— Слегка превышаете скорость, сэр, — в конце концов пробормотал он. — Что-то произошло?
Майкл посмотрел на ожоги на своих запястьях, на порезы на предплечьях.
— Да. Мне требуется срочная медицинская помощь.
И рухнул вперед, на рулевое колесо. Коп вскрикнул и включил рацию. Я потянулся к Майклу и помог ему откинуться на спинку сиденья. Не открывая глаз, он пробормотал:
— Ты хотел пять минут.
— Я не рассчитывал на помощь лучшего актера вспомогательного состава! — прошептал я в ответ.
На протяжении пяти минут Майкл талантливо разыгрывал сценку «вампир в коме», а потом якобы очнулся и заверил копа, а также прибывших на машине «скорой помощи» медиков, что с ним уже все в порядке.
После чего рассказал им о моем папе.
В заброшенном доме обнаружился Джером — мертвый больше, чем когда бы то ни было, со стрелой с серебряным наконечником в голове. Рядом с ним лежала книга «Волшебник из страны Оз».
И никаких признаков Фрэнка Коллинза.
Позже той же ночью, около полуночи, мы с Майклом сидели на ступеньках нашего дома. Я приканчивал бутылку запрещенного пива, он с жадностью допивал шестую бутылку крови, чего я изо всех сил не замечал. Одной рукой он обнимал Еву, которая весь вечер безостановочно, с пулеметной скоростью обстреливала нас вопросами, но в конце концов иссякла, успокоилась и сонно привалилась к Майклу.
Ну, она иссякла еще не совсем.
— Послушай! — Она посмотрела на Майкла большими глазами, густо подведенными черным. — Серьезно! Как это можно возвращать к жизни мертвых парней с помощью вампирской крови? Что-то не стыкуется.
Майкл чуть ни подавился своим напитком.
— Вампирской крови? Черт, Ева!
Ее улыбка угасла.
— Если бы я не смеялась, то вопила бы.
— Понимаю. — Он обнял ее. — Но все кончилось.
Рядом со мной тихо сидела Клер. Она ничего не пила — мы бы и не позволили, ведь ей всего шестнадцать — и почти все время молчала. На меня она не смотрела — ее взгляд был устремлен в ночь.
— Он вернется, — в конце концов сказала она. — Твой папа не из тех, кто сдается, правда?
Мы с Майклом обменялись взглядами.
— Да, — ответил я. — Скорее всего, да. Однако пройдет много времени, прежде чем он снова будет готов действовать. Он рассчитывал на мою помощь, чтобы развязать свою войну, но попытка провалилась, а его время, как он сам сказал, подходит к концу. Ему придется разработать совсем новый план.
Клер вздохнула и взяла меня под руку.
— Он его придумает.
— Ему придется делать это без меня.
Я поцеловал волосы на ее мягкой, теплой макушке.
— Я рада, — сказала она. — Ты заслуживаешь чего-то получше.
— Информационное сообщение, — ответил я. — У меня уже имеется кое-что получше. Прямо здесь и сейчас.
Мы с Майклом чокнулись и выпили за то, что будем жить.
И неважно, как долго.

Танит Ли
«Застольный этикет»

Я все поняла сразу, как только его увидела. Да и любой понял бы. Фильмы и книги настолько хорошо познакомили нас с природой и обычаями Вампиров (умышленно с заглавной буквы), что мы не только можем, но и должны заметить и узнать представителя этой расы за пару сотен шагов. И пойти за заостренным колом…
Или, пожалуй, нет…
Меня отправил туда, то есть убедил посетить октябрьский бал в Реконструкторском особняке, мой отец Энтони. Он сказал, цитирую: «Думаю, тебе там будет интересно».
— Почему? — потребовала объяснений я, поскольку отнюдь не так собиралась провести первые пять дней месяца.
— Потому что в мире полно людей вроде Кокерстонов. Если хочешь, Лел, считай это заключительной частью своего образования. Ты узнаешь, как они тикают.
— Тикают? — уточнила я. — В смысле, как часы или как бомба?
— В обоих смыслах, — ответил мой элегантный, очаровательный и безмерно раздражающий отец.
Октябрь — закат года. Пора пламенеющей, опадающей листвы, туманов и мечтаний, перед кануном Дня Всех Святых и приходом зимы. У меня были собственные планы, но — сами видите. Папа знает лучше. (Вся беда в том, что, насколько я могу судить, так оно обычно и есть.)
И вот я приняла приглашение Кокерстонов, собрала вещи, поездом доехала до станции Чакатти, а затем взяла такси, за рулем которого сидел крайне очаровательный тип, по виду, манерам и разговору вылитый тираннозавр реке (я не вру), принявший жизнерадостный псевдочеловеческий облик.
Я прозвала замок Реконструкторским особняком с самого начала — с того момента, как прочла в газете, что хозяева вывезли откуда-то из Восточной Европы целое здание, огромный старый дом, похожий на крепость, и теперь восстанавливают его по камешку на новом месте, на просторном, поросшем деревьями лугу неподалеку от небольшого городка Чакатти. Кокерстоны явно весьма состоятельны. Около двадцати лет назад один из них выиграл в лотерею. Я видела их фотографии. Мне действительно не хотелось ехать, но я noехала, поскольку Энтони решил, что мне следует это сделать.
На случай, если в моем рассказе отец выглядит чудовищным манипулятором, я должна заявить здесь и сейчас — это прямо противоположно тому, каков он на самом деле. Как я уже говорила, просто кажется, что он знает… все обо всем. Но с другой стороны, это очень недалеко от истины.
Меня зовут Лелистра. Это имя часто встречается в нашей семье, но друзья обычно обращаются ко мне Лел. Зовите меня Лел, хорошо?

— О! Тебе стоило позвонить — мы прислали бы за тобой машину! Ты ведь Лелистра? Какое очаровательное имя! О, нам бы и в голову не пришло обрезать его до «Лел»!
Вот так они, Кокерстоны, меня и приветствовали. Бесчисленное семейство, только отца им не хватает. Наверное, сбежал — уж я бы на его месте непременно сбежала. Скалящиеся загорелые сыновья и скалящиеся дочери, напудренные до белизны, и громогласные тетушки, и дядюшка, похожий на мрачного демонического Билла (его так и зовут), и мать, миссис Кокерстон, или Ариадна, как мне велено было ее называть. Ей уже исполнилось шестьдесят, но во всех отношениях она скорее напоминает пятнадцатилетнюю. При виде нее даже я ощутила безотлагательную потребность присмотреть за ней, отогнать ее подальше от коктейлей — ей еще слишком рано их даже пробовать — и, возможно, представить какому-нибудь моложавому старичку.
На крыльях беспокойства я взлетела вверх по лестнице и приземлилась на ковер в ослепительно-белой спальне с кроватью, не уступающей размерами бейсбольному полю.
Я попыталась дозвониться до Энтони, но он ловко укрылся на деловой встрече. Тогда я оставила ему сообщение: «Папа, я собираюсь тебя убить».

Позвольте, я опишу вам Реконструкторский замок.
Это устремленная вверх тысяча футов угольно-синего камня, с башнями, сводами, балконами, террасами, лестницами внутри и снаружи, похожими на застывшие ступенчатые водопады, — причем некоторые из них такие же скользкие. Стекла слегка тонированы и с внешней стороны выглядят, словно дымчатые очки. Изнутри они окрашивают дневное небо в зеленоватый, а ночное — в фиолетовый с розовыми звездами. Местность вокруг является частной собственностью и полна деревьев, озер и оленей. Поскольку на дворе октябрь, самцы всю ночь ревели в лесах и будили меня, словно пожарная сирена, примерно каждые полчаса.
Все вместе это представляло собой огромный тематический парк.
Темой, по всей видимости, являлись сами Кокерстоны или их фантазии о себе. Ощущение поддельной старины и иллюзорной древности было настолько сильным, что даже не казалось смешным.
И всем гостям пришлось облачиться в одежду, которую нам выдали хозяева: женщинам — в ниспадающие платья, мужчинам — в костюмы готического стиля, ничего позднее 1880-го или ранее 1694-го. Все вместе мы напоминали беженцев из рухнувшей киностудии, и этот дом очень для нас подходил.
Прошло два дня и две ночи, полных рева.
В день бала все или, по крайней мере, молодежь были вынуждены провести целое утро и послеполуденные часы в горячих ваннах, подвергаясь массажу, умащению кремами, педикюру и маникюру, завершившихся мытьем головы и причесыванием — словно кошки перед выставкой. Затем пришло время облачения в наряды, самые экстравагантные из тех, что нам пришлось здесь носить.
Я зевала без перерыва, возлагая вину за это на вопли неугомонных оленей, не дававших мне спать.
Платье, выбранное для меня Ариадной, оказалось белым. Как она отметила: «Превосходно смотрится с твоими чудными светлыми волосами». Волосы у меня такие от природы, но парикмахер каким-то образом заставил их побледнеть еще сильнее — напугал, наверное. И кожа у меня тоже белая. Я люблю солнце, но загар на нее не ложится. В белом платье я растворилась, совершенно ненамеренно, превратившись в своего рода гипсовую статую без особых примет, за исключением глаз, которые у меня, хвала Господу, темно-серого цвета.
«Мне стоит появиться, — решила я, — поиграть в их глупые игры, протанцевать несколько менуэтов и вальсов — что-либо более современное сюда не допустят — и изящно ретироваться, как только получится, а позже утверждать, что я оставалась там до самого конца».
Мне неплохо удаются такого рода штуки. То ли помогает эгоистичный инстинкт самосохранения, то ли моя более покладистая сторона не желает кого-то оскорбить или задеть. Понятия не имею, да меня это и не волнует. Главное, это работает: я исчезаю, остальные не огорчаются.
Так что я спустилась по скользкой, как стекло, лестнице и вошла в бальный зал, похожий на вывернутый наизнанку свадебный торт — кругом все сахарная глазурь и позолота, с виноградными гроздьями канделябров. И огляделась.
Вот тогда-то я его и увидела. И узнала. Или, скорее, поняла, что он такое.
Снизу вверх по позвоночнику пробежало то особенное колкое электричество, что становится заметным на кошке, когда ее мех встает дыбом.
Как нарочно, мимо прошествовала Ариадна.
— Кто это? — будто невзначай спросила я. — Мне нравится этот костюм.
— Да, разве он не великолепен? Но, не сомневаюсь, ты отметила, что он и сам весьма привлекателен, — с воодушевлением набросилась на меня она.
— Да, — спокойно ответила я. — Довольно правильные черты лица.
— И превосходное мужское тело. Сильное, как у танцора. А его волосы…
— Они действительно такие длинные, или это парик?
— Нет. Все его собственные. Только обычно Ангел собирает их в хвост. Как романтично он смотрится, не находишь? Я не удивлена, что ты обратила на него внимание. Но должна предостеречь тебя, Лелистра, он холоден, словно снег. Холоден, словно… — Она принялась подыскивать еще более криогенное существительное.
— Словно очень холодный снег, — услужливо предложила я.
— Ну, мм… да. Холоднейший из холодного снега. Все мы отчасти сходим по нему с ума, и две мои дочери им увлечены, но он всего лишь неизменно любезен. Но с другой стороны, Ангел ведь сопровождает кинозвезд. Вечно нарасхват. Он прибыл лишь час назад.
— Вот как!
— Ему самому столько раз предлагали роли…
— Но он всякий раз холодно и любезно отказывался, — закончила я.
Я постаралась, чтобы в моем голосе не было ни капли раздражения. Разумеется, он не стал бы сниматься ни в каком фильме. Стоило лишь взглянуть на него, чтобы понять: рассвет ни за что не застанет его бодрствующим, а палящее солнце — вне укрытия.
Он был Вампиром.
Потом кто-то окликнул Ариадну, и она уплыла прочь по морю людей, танцующих польку.
Ангелу — что за воодушевляющее имя! — могло быть сколько угодно лет, от двадцати до шестисот. Или даже больше, но выглядел он примерно на двадцать два. Его волосы были черны, словно он искупал их в ночи, царившей за стенами дома, а глаза еще чернее. Он был бледен, даже бледнее меня, но без помощи каких-либо косметических средств. Лицо его выглядело привлекательным — нет, прекрасным — и жестоким. Такую маску он, очевидно, носил, чтобы заставить нас держаться поодаль, а в тех, кто решится приблизиться, вдохнуть робость и почтение на все то время, пока он выбирает себе жертву на эту ночь, а может, и на все выходные. Едва ли больше, поскольку вполне очевидно, что он никого еще не убил, полностью выпив кровь. Он мог заставить своих подружек молчать или попросту забыть о случившемся, но, разумеется, если бы ни одна из них не вернулась домой, это не прошло бы незамеченным. Надетый на нем затейливый костюм мог бы принадлежать европейскому дворянину восемнадцатого века — весь черный, вышитый, высокие черные сапоги сияют узором из стальных перьев, а камзол — пышными кружевными манжетами чистейшей снежной белизны, вероятно подобранными сообразно его манере держаться.
Ошибки быть не могло!
Я подумала, что мне следовало знать о его присутствии, меня должны были предупредить. Возможно, я даже слишком разволновалась из-за того, что мне никто ничего не сказал. Но несмотря на негодование, я все же решила задержаться. А что, если остальные попросту ни о чем не догадываются? Казалось, они считали, что он привлекает повышенное внимание всего лишь за счет своей внешности. А ведь даже если собрать его волосы в хвост, а на него надеть джинсы и бейсболку, прославляющую «Стрелы Чакатти», — можно ведь предположить, что время от времени, пусть и исключительно после заката, его замечают в повседневной одежде, — все равно он будет выделяться в толпе, словно орел на голубятне.
Я не стыжусь того, что сделала дальше, — это было мое право и мой долг. Пусть все остальные слепы, но только не я! О нет, я ничуть не похожа на доблестного охотника на вампиров. Простите, если вы надеялись, что сюжет будет развиваться в этом направлении. Я всего лишь любопытная восемнадцатилетняя женщина, которая порой — ладно, зачастую (спасибо тебе, папа) — берет на себя многовато и ненавидит проигрывать, если уж приняла вызов. Так что, ну… Читатель, я последовала за ним.
Позади на скользкой как лед танцплощадке тысяча ног топала, подпрыгивала и спотыкалась, оркестр играл, канделябры сияли.
А я кралась, словно пантера — ну хорошо, белая пантера, — сквозь толпу, шпионя за нечестивым господином Ангелом, чьей фамилии, похоже, не знал никто — я расспрашивала о нем то здесь, то там.
Поначалу он танцевал вальс с оцепеневшей девицей, едва не падавшей в обморок. Правда, она совершенно пришла в себя после того, как он оставил ее ради другой. В течение этого вечера я еще неоднократно натыкалась на расстроенных барышень, кипящих от злости, или вздыхающих, или даже рыдающих — или строящих планы, как заманить его обратно.
За десять танцев он показал себя довольно разборчивым кавалером, сменив около десятка партнерш. Пусть эти девицы ни о чем не догадывались, но все же им повезло, раз не они оказались избраны им для ночного пиршества.
Я отметила, что танцует он просто потрясающе. Мимоходом задумалась, окажется ли он столь же хорош в клубе, и решила, что да, поскольку весь род вампиров просто обречен сохранять изящество в любых обстоятельствах. Это их неотъемлемое свойство.
Он так и не сумел обнаружить мою слежку — я позаботилась об этом. Я уже говорила, что мне хорошо удается создать иллюзию моего присутствия там, где меня на самом деле нет, — и наоборот. Но время от времени он оглядывался, и порой на долю секунды казалось, что он слегка обеспокоен. Он был Вампиром и чувствовал, что кто-то идет по его следу. Но также я видела, что на самом деле он не верит в такую возможность. Его бросающееся в глаза сходство с типичным кровососом служило отличной маскировкой. Он походил на актера в роли исчадия ночи и хотел убедить всех, что так оно и есть. Настоящий вампир остриг бы волосы, оделся в лохмотья и держался в тени.
И так продолжалось около двух часов — он сверкал в центре сцены, я незаметно преследовала его.
А затем он нашел ее.
Я была ошеломлена, но ненадолго. Она великолепно выглядела и бросалась в глаза — безупречно одетая, накрашенная, в ореоле сияющих золотых волос. Идеальный выбор. Она полагала себя звездой вечера и убедила в том же многих окружающих. Так что мало кто усомнится в том, что он тоже так решил.
Под обстрелом уже примерно семидесяти с лишним растерянных и ревнивых взглядов он непринужденно увлек жертву прочь с танцевальной площадки, и вскоре они истаяли на очередном пролете скользких лестниц, ведущих вниз и наружу, за бархатным занавесом ночи.

Выслеживать их дальше в моем блестящем и мерцающем наряде оказалось куда труднее, поскольку темнота остается темнотой, даже если над озером восходит месяц. Но все же и здесь мне удавалось прятаться. У меня был к этому врожденный талант, но Энтони научил меня притворяться бликом лунного света в зарослях кустов, белой ланью, метнувшейся от дерева к дереву, — да попросту обманом зрения. И сейчас все эти навыки мне очень пригодились.
Эти двое оказались довольно-таки неоригинальны в выборе места для отдыха. Но если в вашем распоряжении находится огромное озеро, похожее на полированный серебряный поднос, а со всех сторон окружает темнота, вам неминуемо придется устроиться где-то на их границе. А это, по-видимому, подразумевает, что Вампир Ангел — романтическая натура. Должно быть, избранная легенда впечатляла и его самого.
Некоторое время я наблюдала за парочкой, сидящей на скамье у кромки воды. Они беседовали: он говорил тихо, но она обладала голоском высоким и пронзительным, так что до меня время от времени долетало что-то вроде: «Ух ты!» или «И что ты тогда сделал?» Его слова я тоже могла разобрать — у меня отличный слух, — но все это напоминало диалог из фильма — очень приличного и высокоморального. Он рассказывал ей о своей суровой жизни, о романе, который он хотел бы написать, и время от времени цитировал стихи Байрона или Китса. Большинство парней поступает примерно так, но получается у них довольно жалко, в то время как в его устах весь этот романтический бред производил впечатление, не переставая, однако, быть всего лишь спектаклем для дурочки. Он исполнял роль Вампира в пьесе, которую сам же и написал, не без таланта, надо признать. Я гадала, не простирается ли его увлечение своей ролью до того, что он днем спит в гробу — уютном, комфортном, с хрустальным бокалом питьевой воды под рукой…
А затем — довольно неожиданно, поскольку я почему-то не сумела предсказать, когда именно это произойдет, хотя и знала, что это неизбежно, — он склонился к ней.
«Она что, и правда настолько тупа и полагает, что это окажется всего лишь поцелуем?» — подумала я.
Разумеется, сама идея вампиров очень романтична. Но только до тех пор, пока вы не задумаетесь о том, что они в действительности делают. Они кусают вас, а это, если происходит вопреки вашим желаниям и ожиданиям, является физическим насилием. А затем они крадут вашу кровь, что, в свою очередь, является воровством, опять же если только вы сами искренне не желали их накормить собой. И кем в таком случае предстает совершающий все это вампир? Грабителем, не побоюсь этого слова.
Когда он подался к ней, я тоже сорвалась с места, бросилась вперед и метнулась к ним, белая, словно ванильное мороженое. Я постаралась верещать еще выше и пронзительнее, чем она, хотя это и потребовало некоторых усилий.
— О, привет! Я вам помешала? Простите! Но я заблудилась — это же такое громадное имение, вы не находите? О, вы не возражаете, если я присяду на вашу скамейку? Я блуждаю по округе уже больше часа. Да где же этот замок? Никогда бы не подумала, что можно потерять такую огромную штуковину, но…
И я плюхнулась на сиденье, вздохнув, словно женщина, которая нашла себе местечко и собирается остаться здесь надолго.
Они оба ошарашенно глазели на меня. Она вдобавок выглядела еще и разъяренной, а он — скорее так, словно только что нашел ответ на давно мучивший его вопрос. И несомненно, найденный ответ звучал так: «Да! Именно эта гипсовая особа и преследовала меня!»
Я помолчала несколько мгновений, но ни он, ни она не заговорили. Кто угодно на моем месте уже уловил бы, сколько бы миль в толщину ни была его кожа, что «месье и мадемуазель» желают остаться наедине, — но только не мой персонаж.
— А что вы думаете про бал? — искрясь воодушевлением, осведомилась у них я. — Разве он не божествен?
— Тогда почему бы, — протянул он низким, мрачным, устрашающим тоном, — вам не вернуться туда?
Его терзало искушение выглянуть из-под маски.
— Видите ли, я же только что сказала, — ответила я, — я заблудилась.
— Сомневаюсь, — заметил он. — Если вы подниметесь по этой дорожке, той самой, по которой только что спустились, то, полагаю, увидите дом. Вы не сможете его не заметить.
— О, в самом деле? — Я в удивлении разинула рот.
Златовласая девица тут же вцепилась ему в руку так, что он на миг сердито нахмурился. Но она сама оказалась настолько тупой, что даже не заметила, каким пугающим сделалось выражение его лица.
— Ну же, Анг, — сердито потребовала она, и в ее устах его имя прозвучало похожим на слово «шланг», — давай просто уйдем отсюда.
И тут из леса, примерно в двадцати футах дальше по берегу, горделиво выступил олень. Сперва он двигался бесшумно, но потом раздался оглушительный треск и шелест, когда ветви подались под напором его шикарных рогов, залитых серебром лунного света. Его глаза полыхнули зеленью — и он взревел.
Даже издали этот звук весьма впечатлял, вблизи же мог вызвать совершеннейшую панику. Во всяком случае, я на это надеялась, когда мысленно упрашивала оленя — хоть какого-нибудь — выйти к нам из леса. И на мой зов откликнулось прямо-таки первоклассное животное. Златовласка вскочила на ноги — ее глаза полыхнули безумием, волосы встали дыбом, и она с оглушительным визгом обратилась в бегство. Бросив нас, в том числе и его, она метнулась прочь по берегу, а затем скрылась в лесу.
Он, разумеется, не шелохнулся.
Я тоже.
Олень фыркнул шикарным римским носом, разок ударил копытом по траве, будто намекая: «За тобой должок, Лел», затем развернулся и неторопливо скрылся в тенях.
— Значит, вы и на это способны, — заговорил он.
— Прошу прощения?
Он глубоко вздохнул, встал и повернулся ко мне элегантной черной бархатной спиной. Его темные волосы взметнулись.
— Значит, это предрешено, — заключил он. — Вам суждено принести мне гибель.
— Э, — присвистнула я, — меня зовут Лел.
— Давайте оставим эти игры. Я знаю, что вы приговорили меня сразу же, еще там, в доме. Итак, Лел. Когда же прибудет тяжелая артиллерия?
Он снова уставился на меня зловещим взглядом, а я, к собственной досаде, обнаружила, что не была к этому готова. А стоило бы, на самом деле. Я же не полная дура вроде той Златовласки.
— Почему бы вам не сесть? — предложила я.
— И давайте все обсудим? Что ж, хорошо.
Но он остался стоять. Совсем рядом со мной. Еще я отметила, что слишком много на него смотрю, и смутилась. Но с этим я должна бы справиться, поскольку мне уже известно, какой силой он обладает, и я подготовлена, а в таком случае сила не может подействовать.
Некоторое время мы стояли в молчании. Посеребренное луной озеро сверкало, словно старинный доллар. Наконец я искоса глянула на него. Он имел вид величественный, с налетом задумчивой грусти. Затем стал просто печальным. Словно ребенок, чья собака умерла, но даже десять лет спустя он так и не забыл, — как никогда не забывают тех, кого любят. Что-то в таком роде.
— Следует ли мне рассказать, как вышло… что я стал тем, кем являюсь? — в конце концов сказал он.
Я уже слышала большую часть того, что, вероятно, составляло его образ, но к этому он теперь добавил нечто, не имеющее никакого отношения к вампирам, но касающееся древней вражды и некоего малодостоверного «проклятия предков». Он родился на юго-западе Франции, в горной области. Его семья была из знати, потерявшей все еще в тысяча семьсот девяностых. Он бежал от родных и теперь снимает комнату здесь, в захолустном Чакатти, писал книги, но обнищал и подрабатывает по ночам официантом или заправщиком. И разумеется, вся эта смесь вампирской драмы и современной рутины являлась полнейшим вздором — как сказал бы папа.
— Ваша семья состоятельна, возможно, как-то связанна с крупными предприятиями, — отважилась я на догадку. — Они живут здесь, и здесь же вы и родились. Вы получили хорошее образование, поступили в первоклассный колледж, но бросили учебу, обнаружив свое истинное… как бы это сказать, — призвание? Тем не менее ваша семья поддерживает вас финансово, поскольку вы сообщили им, что самостоятельно постигаете ремесло писателя.
Он бросил на меня краткий сердитый взгляд.
— Неплохо. На самом деле я получил наследство и мне хватает на жизнь. Наследство от тетушки. Ее всегда считали сумасшедшей, но она была… тем же, что и я. Она была…
— Вампиром, — подсказала я.
— Я вынужден предположить, — заметил он, разминая ладони (возможно, приготовляясь меня душить), — что вы не верите в существование вампиров. То есть в мифическом смысле. Вы просто считаете меня опасным.
— И снова неверно. Я знаю, что вампиры вполне реальны. И я знаю, господин Ангел, что вы, несомненно, относитесь к их числу.
— Обычно люди считают, что это всего лишь фантазия.
Я пристально уставилась на озеро. Его вид мешал мне сосредоточиться.
— В данном случае кое-что и впрямь относится к миру фантазий, — ответила я, порадовавшись собственному сухому тону. — Ваши представления о том, что значит быть вампиром, совершенно неверны и фантастичны.
— Вампиры — это некое тайное общество, доступ куда открыт лишь немногим, — торжественно объявил он.
— Нет. Честно говоря, нечто прямо противоположное.
Он обернулся, и я почувствовала на себе его пристальный взгляд. Это было захватывающее ощущение, но я не позволила себе ему поддаться.
— Вам нужно кое с кем побеседовать, — сообщила я, обращаясь к озеру. — Если с вами все настолько наперекосяк, как я полагаю, то вам понадобится помощь.
Он издал горький, довольно ожесточенный смешок.
— Разумеется. Вы имеете в виду психиатра.
— Вам нужно, — продолжила я, — поговорить с моим отцом.
— Вашим… вашим кем?
— Отцом.
Я открыла крохотную сверкающую белизной сумочку, которую мне всучили, достала оттуда одну из визиток Энтони и протянула ему.
Теперь он уставился на нее.
— Это такая шутка?
— Никаких шуток, господин Ангел…
— Может, вы оставите эту ерунду с «господином» — сколько, по-вашему, мне лет?
— Может быть, и тысяча. Но никаких шуток. Это все всерьез. Если хотите, я могу помочь вам встать на дорогу к спасению, просто задав девять прямых вопросов. Все, что вам понадобится, это отвечать, причем честно.
Наконец наши глаза встретились.
Я думала… что бы я там ни думала, все мои мысли ухнули в огромную золотую пустоту. Но голос, к моему облегчению, прорезался снова, и не сиплый и писклявый, а сухой, как пережаренный тост. Это был мой самый деловой тон, и именно им я и задала эти девять вопросов.
— Первый вопрос: вы отражаетесь в зеркалах или других отражающих поверхностях?
— Я больше в них не смотрю, но, очевидно, нет. Я нежить. Моей души — или чего там еще — больше нет. Так что никаких отражений. Той ночью, когда я это понял, я выбросил все зеркала. И научился бриться на ощупь. У меня неплохо получается: вероятно, эта ловкость — тоже часть моих новых способностей. Такая же, как умение словно исчезать даже на пустом тротуаре… Что-то в этом роде.
— Ладно. Второй вопрос. Выходите ли вы на улицу днем?
— Вы смеетесь надо мной. О чем вы вообще думаете? Я что, похож на обгорелый остов? Да, однажды я допустил ошибку. Прошлой зимой. Я оставался на ярком дневном свету ровно полчаса. Весь покрылся волдырями, даже под одеждой. Мне пришлось прятаться три ночи. Моя кожа местами просто облезла клочьями. Нет. Я не выхожу на улицу при свете солнца. Закат — вот заря для таких, как я.
— Вопрос третий: сколько вам лет?
— Этой осенью исполнится двадцать два. По сути, на будущей неделе. Полагаю, я буду жить вечно, но началось это у меня примерно шестнадцать месяцев назад.
— Вопрос четвертый…
— Погодите минутку…
— Вопрос четвертый…
Я подождала, но он не стал перебивать меня снова. Только смотрел этими скорбными темными глазами.
— Вы добываете и пьете человеческую кровь? Насыщаетесь ею?
— Да. Вы уже знаете, поскольку именно этому только что помешали — добыть и выпить кровь, чтобы насытиться ею.
— Вопрос пятый…
Он вздохнул — ничего более.
— Вы едите или пьете что-либо кроме этого?
— Нет. О, вода годится — или бокал вина. Даже пиво или лимонад. Похоже, жидкости вполне усваиваются. Больше ни на что я не отваживаюсь.
— Так что ваша последняя настоящая трапеза происходила…
— Шестнадцать месяцев назад. И меня сразу же вырвало.
— Значит, кровь — ваше единственное пропитание. Что подводит нас к шестому вопросу: как часто вы это делаете?
— Раз в неделю — это в среднем. Я могу продержаться без крови месяц, если придется, но когда я воздерживаюсь — я только о ней и способен думать.
— Похоже на развлечения с так называемыми рекреационными наркотиками?
— Понятия не имею, — холодно отрезал он. — Никогда их не пробовал.
— Прекрасно. Вопрос седьмой: вы меняете облик? Я имею в виду, способны ли вы казаться чем-то иным, скажем, животным или даже неодушевленным предметом?
— Да, — ответил он почти смущенно, как если бы хвастался, сам того не желая. — Главным образом я принимаю облик волка. Но однажды я… я вроде как превратился в телефонную будку.
Я расхохоталась — ничего не могла поделать.
— А кто-нибудь пытался… зайти внутрь и позвонить?
Он усмехнулся. О, усмешка у него тоже оказалась красивой.
— Да. Но ему не удалось открыть дверь.
— Вопрос восьмой: доводилось вам когда-нибудь убивать, Ангел? — Я вернула нас в суровую реальность.
— Боже мой, нет. Нет. Я не… я осторожен. Достаточно плохо уже быть… тем, чем я являюсь. Я не хочу становиться еще и убийцей.
Точно не знаю, когда именно я встала со скамейки, но теперь мы уже оба стояли.
— Тогда вопрос девятый, — сообщила я. — И последний. Как вы узнали, что стали вампиром?
— Как я?.. Послушайте, я и прежде подозревал, что мы, то есть вся моя семья, предрасположены к этому генетически. Я думаю, что дело именно в генах. Как в некоторых семьях по наследству передаются рыжие волосы или какая-нибудь особенная аллергия… Я знаю, как это обычно бывает в книгах и фильмах. Кто-нибудь делает это с тобой, пьет твою кровь и превращает тебя в вампира, в себе подобного. Ничего такого не было. Я говорил, моя тетя… я догадался, что она… она была вампиром. Просто со стороны казалось, что она сумасшедшая. И любая ее странность списывалась на это: боязнь солнечного света, отказ от еды, все такое. К тому времени, как я все это связал, она уже была два года как мертва. И она оставила мне наследство, как будто знала, что я окажусь таким же. И вот я все это сопоставил, но поначалу не поверил. Я говорил, я хочу — то есть хотел стать писателем. Поэтому я начал писать об этом, о моей жизни, какой она была бы, окажись я вампиром. Я пытался в этом разобраться.
Затем на какой-то вечеринке в Манхэттене я встретил девушку. В одном журнале она прочла мой довольно мрачный рассказ и захотела разыграть его со мной по ролям. Я испугался, но когда я испуган — мне просто приходится сделать то, чего я боюсь, чтобы доказать самому себе, что я это могу. И мы это сделали. Я не причинил ей вреда. Мне важно, чтобы вы это поняли. Она наслаждалась каждой минутой, и потом мне было действительно непросто избавиться от нее. Но для меня что-то переменилось. Когда я выпил крови, я как будто… — он помедлил, рассматривая озеро и луну, — как будто нашел что-то в себе самом, встретился с тем, кто я есть в действительности. И я оказался вовсе не тем, кем всегда себя считал. Оказался кем-то не так чтобы лучше прежнего, но более уместным в этой жизни. Я вышел из квартиры, и все это: улица, город — казалось живым, и я чувствовал себя живым, как никогда прежде до той поры. Вы понимаете? Я не могу этого объяснить. Я умею писать слова, использовать их, заставлять их работать. Но в этом случае я не могу подобрать слов. Как будто я вышел наружу — не из комнаты, а из темной пещеры. Весь мой мир был лишь пещерой — но теперь зажегся свет, и истинный мир окружал меня снаружи и был внутри меня. И это теперь навсегда.
Итак, я ответил на все ваши вопросы, и теперь, полагаю, ваш замечательный отец и его люди прибудут и прикончат меня. Верно, Лел? Вот только это имя на карточке все же ложное. Лишь это меня озадачивает. Не должно ли там стоять Энтони Ван Хельсинг?
Я покачала головой.
— О нет, определенно не должно. Там, на карточке, наша фамилия. И моя тоже.
Он смотрел на меня с недоумением, и в облике его сквозили печаль и готовность встретить некую ужасную и кровавую вампирскую смерть — он уже будто видел все эти заостренные колья, селян с пылающими факелами, намеренных сжечь его заживо.
Должно быть, именно поэтому мне сразу же захотелось защитить его и крепко обнять.
Но, как бы там ни было, он тут же рассмеялся снова — совершенно иным, бархатистым смехом — и исчез. Вместо него передо мной очутился крупный черный волк, ростом с мастифа, и глаза его горели, словно рубины. Казалось, волк тоже смеется. Но в следующую же секунду он уже отпрыгнул прочь, метнулся вдоль берега озера и скрылся между деревьев.
И каков мой следующий ход? Я осталась стоять на месте, чертыхаясь про себя.
Я не сомневалась, что направляется он не в дом и не в город. Он не просто сбросил человеческий облик — он исчез из жизни каждого, кто знал его в последнее время. Не сомневаюсь, что он рассказал мне чистую правду, а я своими искусными уловками загнала его в угол и все испортила. Я его потеряла. И хуже того, из-за меня он сам потерял единственный шанс жить свободно и благополучно в этом безумном мире, который он как следует разглядел лишь шестнадцать месяцев назад. Ох, Лел! Умная, хитрая, самодовольная, всезнающая — бестолковая чертова тупица Лел.

Мой отец — врач. Он имеет дело с болезнями души и тела. Пациенты его бесконечно разнообразны. Он действительно мастер своего дела.
По его собственным словам, он занялся этой работой после того, как сумел вылечить себя самого и своего родственника от довольно-таки тяжелого, пагубного психического заболевания. Его имя, причем настоящее, — тема для отдельного разговора, но, как оказалось, оно чаще вызывает веселое изумление, чем выдает истину. Это похоже на ту штуку с маскировкой, о которой я уже упоминала.
Вампиризм — не болезнь. Это не одержимость, не злое заклятие и не происки дьявола. Это очередная ступень на пути эволюции, поскольку человек как вид эволюционировал, и процесс продолжается. Супермен, Бэтмен — они уже среди нас. Если они не торопятся заявить о себе вслух — станете ли вы их винить? Вампиры, или те, кого стали называть вампирами (слово, кажется, пришло к нам из древнетюркских языков и означает что-то вроде колдуна), — еще одна разновидность этой эволюционирующей сверхрасы, о представителях которой мы читаем в книгах и смотрим в кино, но едва ли ожидаем обнаружить их рядом с собой в вагоне метро.
Вампиры таковы: они взрослеют, но очень долго остаются молодыми — порой веками. Они не нуждаются в еде и питье, хотя могут понемногу есть и пить, если захотят. Вкус чужой крови может вызвать у них осознание себя и своей сущности, но только потому, что они уже приняли эту мысль. То есть они считают, что так будет, и так оно происходит. И, по сути, если им удается осознать правду без насилия и грабежа, они осознают ее лучше и полнее, к тому же с куда меньшим ущербом для себя самих. Представьте себе это так: они алчут крови лишь потому, что в какой-то мере полагают себя вампирами. То есть пить кровь не обязательно. Необходимо лишь взглянуть правде в лицо.
Кормиться кровью или хотя бы пробовать ее для вампиров излишество. Люди не являются их естественной добычей, а кровь не составляет основной продукт питания. Ни один вампир на Земле не пьет кровь по необходимости, точно так же, как ему не нужны обычные пища или питье. Так что кровавое пиршество, столь прославленное в рассказах, ценно, если можно так выразиться, лишь тем, что иногда оказывается потрясением, помогающим им осознать себя. И, уж поверьте мне, оно также вредит им где-то на глубинном уровне. Однако, если вы не вампир, питье крови никак на вас не скажется. Я имею в виду, вы не сможете изменять облик или внезапно исчезать, не говоря уже о том, чтобы дожить до трехсот сорока девяти лет. О, и ни один вампир не способен превратить кого-то в себе подобного, просто выпив его крови. Если только, разумеется, этот кто-то изначально не был вампиром.
Так что важность крови для вампиров — по сути своей, недоразумение. Она не имеет ничего общего с питьем или пищей, с кубками, блюдами и обеденными столами всего мира. Это кровное родство — гены, как и сказал Ангел. И если вам достался этот ген, то вы вампир, создание крови. И однажды вы просыпаетесь и понимаете это. Вам уже сравнялось пятьдесят, а вы смотрите в зеркало (да, я действительно упомянула зеркало) и думаете: «Ба! Я все еще выгляжу на двадцать два. И как такое возможно?»
Потому что вампиры отражаются в зеркалах и всех остальных полированных поверхностях. И отбрасывают тени. Они даже могут провести весь день под палящим летним солнцем. Правда, никакого загара. Но дневное светило не изжарит вас, если только ваши мозги не промыты многовековой пропагандой и вы не верите, что это непременно случится.
Видите ли, все это просто психосоматическое заболевание. Оно кажется настоящим до такой степени, что вы наблюдаете все симптомы, как в случае любой психосоматической болезни. Собственные способности вампира могут обернуться против него и укрепить миф. Вампир может казаться невидимым — не замечать своего отражения в зеркале. Вы покрываетесь волдырями от солнца, находите здоровенный ящик, чтобы в нем спать, охотитесь на невинных людей и крадете у них кровь. Вы можете даже испытывать тошноту от запаха чеснока или падать в обморок при виде могущественного религиозного символа. Но это все не по-настоящему. Это происходит из-за своего рода вины. Вампир знает, что он превосходит окружающих, и это пугает его, поэтому он подсознательно пытается ограничить себя. Никто не может быть к нам более суров, чем мы сами, если уж возьмемся за дело.
С другой стороны, вампир способен жить вечно. Но вам не нужен кол или огонь, чтобы убить его. Вам под силу просто застрелить его, и никакой специальной пули не понадобится. Вампиры живут долго, но они не неуязвимы. Еще им удаются такие вещи, как, скажем, прикидываться другими существами, исчезать, иногда летать и, очевидно, призывать животных и просить их что-то для себя сделать — как, например, оленя. Мы не злоупотребляем этими талантами. Не тогда, когда понимаем, что мы такое и почему. Некоторым из нас повезло. Я выросла в частично вампирской семье. К трем годам я уже знала, кто я, а когда на десятый день рождения я обнаружила, что способна обернуться лисой, папа меня сфотографировал. Я до сих пор храню ту карточку. Да, на пленке мы тоже видны.
Мой отец выглядит удивительно молодо — своим пациентам он объясняет это тем, что принимает витамины. А его фамилия — наша общая фамилия — звучит как Дракулиан. Энтони Дракулиан и Лелистра Дракулиан. Но нет, мы не из той знаменитой ветви нашего рода, румынской, что была представлена вниманию публики в начале девятнадцатого века талантливым господином Стокером. Хотя, если проследить нашу родословную достаточно глубоко, связь найдется.
И вот, как видите, все это мне и следовало сказать несчастному красавчику Ангелу. А вместо этого я разнервничалась и все испортила.
Мне предстояло провести у Кокерстонов еще два дня, и эта перспектива показалась мне адом. Но, с другой стороны, не было особого смысла в том, чтобы сбежать к папе на два дня раньше, стеная о сокрушительном провале. Ангел ушел. Я знала, что никогда больше его не увижу, знала, что могла помочь, а вместо этого лишь сделала его жизнь еще хуже.
Один раз мне удалось дозвониться до папы, но он был занят с пациентом. О, все это может подождать до возвращения домой. В конце концов, у меня будет еще весь остаток дней, чтобы винить себя и предаваться сожалениям.

* * *

Офис Энтони расположен на другом конце города, но живем мы в большом красновато-коричневом кирпичном доме на углу Дэйла и Лэндри. Приятный район.
Я пыталась дозвониться до него по сотовому еще из поезда, но он оказался на очередном собрании. Дома никто не подошел.
Бросив сумки, я на небольшом лифте поднялась в наш садик на крыше. Он невелик, вроде гостиной на открытом воздухе. Последние розы увядали на стенах, но виноградную лозу отягощали крупные лиловые гроздья. Я сорвала несколько ягод и съела, глядя поверх перил на солнце, решающееся нырнуть, как оно это обычно делает, к западу от города.
Я никогда не чувствовала, что должна украсть чью-нибудь кровь. Как я уже говорила, мне с этим повезло. Счастливица я. Все давалось мне очень легко. Только когда умерла мама — мне как раз сравнялось пятнадцать, — это стало тяжким испытанием. Она была не такой, как мы: папа, я или мой дядя. Ей не досталось этого гена. Я знала, что они обсуждали это — как справятся, когда она сделается старше… Но этого так и не произошло, грузовик в городе об этом позаботился. Он убил ее. И мы — и я, и папа — тоже не уцелели бы на ее месте.
Небо было розовато-золотистым. Птицы носились по нему, словно закорючки небрежного почерка по листу бумаги. Город полнился шумом поездов, машин и людей, но я знала, что, когда мой отец вернется в дом, я почувствую это, как чувствовала всегда. А затем престраннейшая мысль пришла мне в голову, даже заставив выпрямиться и на миг задержать дыхание. А что, если мой отец, мой умнейший, потрясающий отец, который обычно всегда и все знает, — вдруг он знал и о том, что Ангел должен присутствовать на чудном балу Кокерстонов? Если он знал, что я разгляжу сущность Ангела и попробую что-то изменить — возможно, даже решу, что именно мне суждено спасти его от той тьмы, в которую он ступил? Если дело обстоит именно так, насколько ужаснее это будет — объяснять Энтони, что я не…
Именно тогда я уловила признак появления отца — эту его бесшумную поступь, которую я слышу всегда, и как раз за дверью внизу. А затем звук поднимающегося лифта.
Я пришла в ужас. Не из-за появления папы, а из-за того, что мне придется ему сказать. Еще ощущая на губах вкус винограда, я попыталась собраться с духом.
И он вышел на крышу. Но не Энтони.
Это был Ангел.
Я застыла.
— Э-э? — произнесла я, словно величайшая дура, достойная «Оскара» за глупость. Он усмехнулся.
Волосы он зачесал назад и собрал в длинный-предлинный черный хвост, спадающий по спине. На нем были джинсы, рубашка и легкая кожаная куртка. Но даже в таком виде, как я и предполагала, вы не могли бы не заметить, что он представляет собой нечто иное, резко отличающееся от всего окружающего, поразительное.
— Все в порядке, Лел, — сообщил он. — У меня есть ключ от двери. Ваш отец дал его мне. Он мне доверяет. А вы сможете?
Энтони доверяет лишь тем, кому действительно стоит доверять.
Но все это время я обманывала сама себя, разве нет? Дело было не только в том, что я все испортила, подвела Ангела как пациента. Я жалела саму себя и была несчастна, потому что не могла перестать о нем думать, но полагала, что потеряла его навсегда. И вот он оказался передо мной.
— А вы не рано сегодня вышли на улицу? — очень холодно заметила я. — Я имею в виду, солнце еще не зашло.
— Он, то есть Энтони, сказал: не торопитесь, но попробуйте что-нибудь изменить. Я так и делаю. Пока выхожу только через час после восхода или за час до заката. И полюбуйтесь… — Он подошел ближе, протягивая вперед сильные, изящные ладони. — Ни единого ожога.
Я сглотнула.
— Так вы теперь пациент моего отца.
— Со вчерашнего дня. И уже неплохо продвинулся.
— Да. Отлично.
С чувством неловкости я изучала пуговицы на его рубашке. Для пуговиц они выглядели вполне прилично. Лучше уж так, чем смотреть ему прямо в глаза.
— Лел, — тихо произнес он, — спасибо вам.
Тогда мне пришлось поднять взгляд. Он потянулся и бережно взял меня за руки. В его прикосновении была страсть, но не более. И в его глазах тоже что-то изменилось. Не так чтобы они утратили способность подчинять, но в них появилось нечто новое. Теперь я могла видеть Ангела — настоящего, того, кем он является на самом деле. Не того театрального вампира, а человека — не жестокого или злобного, не грабителя, ни в коем случае не глупца, возможно, богатого, храброго, да, и любезного — только желающего найти собственный путь.
— Приношу свои извинения за эту волчью выходку — за смену облика, — обратился он ко мне. — Я был… сбит с толку. Мне требовалось во всем разобраться. Как видите, я все же не потерял визитку и позвонил Энтони. Вчера мы встретились. Он отличный человек, ваш отец.
— Да, он такой.
Он все еще держал меня за руки.
— Лел, — начал он и затем, очень мягко: — Лелистра…
И впервые за всю мою жизнь это имя показалось мне чудесным, как будто я никогда прежде его не слышала.
— Лелистра, вы спасли мою шкуру. Вы спасли мой рассудок. Вы не позволили мне стать тем, к чему я никогда не стремился. И я не хочу — не могу вам чего-то обещать или о чем-то вас просить. Пока нет. Не раньше чем я пойму, что действительно стал таким, каким должен быть. Таким, как вы. Но если я сумею, тогда…
Уже сияла вся крыша: стены, лозы, гроздья винограда, кроваво-алые в закатных лучах. И в кроваво-красном свете Ангел наклонился вперед и поцеловал мои губы. Это был изумительный поцелуй, невесомый, но проникновенный. И так же мягко я ответила на него. Там, в потоке заката, алом, как кровь.

Райчел Мид
«Голубая луна»

Я угодила в ловушку.
Я думала, что задняя дверь приведет меня к свободе, но вместо этого оказалась в узком проулке, из которого имелся единственный выход — на шоссе, где меня поджидали копы и остальные. Что мне было делать? Я заколебалась, пытаясь вычислить, что безопаснее — остаться на улице или вернуться в клуб. Но не успела ничего решить, как услышала, что дверь за моей спиной закрылась. Я резко повернулась.
Там стоял человек. Парень, примерно моего возраста, может, чуть старше. Каштановые волосы слегка взлохмачены, на мой вкус, но глаза — темно-зеленые, будто сделанные из настоящего изумруда, были прекрасны. Глядя на него, я стояла, будто пораженная ударом молнии. И дело не в его физической привлекательности, хотя, конечно, он был очень красив. Причиной послужило, скорее, ощущение узнавания, как будто я давным-давно знала его. Но этого не может быть — мы никогда прежде не встречались. Я стряхнула с себя это странное чувство и, шаря взглядом по его фигуре, обнаружила кое-что даже еще более прекрасное: пурпурный пропуск, приколотый к поясу.
— Выведи меня отсюда, — сказала я так резко, насколько это было возможно в сложившихся обстоятельствах. Если он работал в этом клубе — а судя по одежде, так оно и было, — ему не впервой получать приказы от вампиров. — Отведи меня к своей машине.
Я ожидала, что он вздрогнет, съежится, вытаращив глаза, а потом сглотнет и послушно кивнет. Вместо этого он нахмурился и спросил:
— Зачем?
Я на мгновенье потеряла дар речи.
— Потому что я так велю!
Прекрасные глаза осмотрели меня так же оценивающе, как мои его.
— Ты напугана, — сказал он недоуменно. — Почему? Вампиры никогда не боятся.
— Я не напугана — но по-настоящему разозлюсь, если ты не сделаешь, что тебе сказано. — В отчаянии я достала из сумочки пачку денег — не знаю точную сумму, но несколько сотен наверняка там было. — Ты прекратишь задавать вопросы, если я дам тебе это?
Он еще шире распахнул глаза и, заколебавшись лишь на мгновенье, выхватил у меня деньги.
— Пошли.
Следом за ним я вернулась в клуб. Поначалу я попала сюда через главный вход, пробираясь сквозь толпу людей, которые извивались под гремящую музыку. Но парень повел меня в другой коридор, мимо кухни и каких-то чуланов, в конце которого была еще одна дверь, ведущая наружу. Когда он распахнул ее, стала видна плохо освещенная парковка, окруженная проволочной оградой.
Мой провожатый отпер дверцу древней «хонды», и я торопливо скользнула внутрь, нервно оглядываясь по сторонам. Если не считать машин, парковка была пуста. Впервые за ночь у меня мелькнула надежда, что, может, я и в самом деле выберусь из всего этого живой.
— Как тебя зовут? — спросила я.
— Натан. — Он выруливал с парковки, оглядываясь назад. — А тебя?
— Люси.
Спустя мгновенье я мысленно обругала себя за то, что назвала свое настоящее имя. О чем только я думала? Я искоса взглянула на него, пытаясь определить, говорит ли ему о чем-нибудь это имя, — в конце концов, оно появилось во всех новостях. Но он, казалось, полностью сосредоточился на управлении машиной.
Мы выехали на шоссе, и я вжалась в сиденье. Это был район увеселительных заведений, люди повсюду, многие сновали по улице, переходя из одного клуба в другой. Другие выстроились в очереди у входа — люди, конечно. Вампирам редко приходится ждать, чтобы войти куда бы то ни было.
Я вглядывалась в лица, выискивая возможных преследователей, но никого не заметила. Впрочем, это ничего не означало. На Брайана работала огромная сеть агентов, мужчин и женщин; они умело прятались и передвигались со скоростью, необычной даже для вампиров.
— Ладно, Люси, — по-прежнему очень вежливо заговорил Натан. — Куда тебя отвезти?
— В Лейкмонт.
— Лейк… Что? Это же почти два часа езды!
— За те деньги, что я дала тебе, ты должен отвезти меня куда угодно, даже за двенадцать часов езды.
— Мне нужно вернуться на работу! У меня всего лишь перерыв. Я думал, что просто высажу тебя где-нибудь.
— Высадишь, да. В Лейкмонте.
— Немыслимо. Я не могу опоздать на четыре часа, меня выгонят с работы.
— Найдешь другую.
Он насмешливо фыркнул.
— Прекрасно! Типично для вас, вампов. «Найдешь другую»! Можно подумать, это легко.
— Я дала тебе больше денег, чем ты заработаешь за неделю! — взорвалась я. — Или, скорее, за месяц.
— Да, но потом-то что?
— Послушай, — сказала я, — у тебя нет выбора. Либо ты везешь меня в Лейкмонт, либо давай попробуй высадить меня где-нибудь. Как только ты остановишь машину, я порву тебе горло.
Это была пустая угроза. Я не нуждалась в пище и не собиралась делать ничего такого, что только осложнило бы мою и без того непростую ситуацию. Я хотела лишь напугать его и, следовательно, убедить.
Натан не отвечал, но продолжал вести машину.
— Нам не миновать пункт проверки, — произнес он через несколько минут.
— У тебя пурпурный пропуск. — В конце концов, именно по этой причине я заставила его помогать мне. — Значит, ты регулярно въезжаешь в город и выезжаешь из него.
— Это так. Я-то проверок не боюсь. Ты тоже можешь не бояться… теоретически. Но что-то подсказывает мне — на самом деле ты не хочешь, чтобы патрульные увидели тебя.
Живот свело — об этом я не подумала.
— Я могу спрятаться в багажнике.
Он засмеялся — с оттенком горечи. Странно, но звук его смеха вызвал у меня приятное покалывание вдоль позвоночника. Плохо только, что смеялся он надо мной.
— Тебя, надо полагать, никогда не останавливали и не обыскивали на пунктах проверки.
— Они смотрят и багажник?
— Иногда. От случая к случаю. Но если что-то покажется им подозрительным, то определенно проверят.
Я отвернулась и прислонилась щекой к стеклу. Оно приятно холодило кожу. Горячие слезы выступили на глазах, и я быстро сморгнула их. Не хватало еще расплакаться перед ним.
— Почему ты убегаешь?
— Это не имеет значения.
Достаточно скверно, что вампиры знали; я не могла рисковать тем, что узнает и человек.
— Ладно, как скажешь.
— Тебя это не должно волновать — ты просто отрабатываешь полученные деньги.
— Нет, я подчиняюсь, потому что ты пригрозила порвать мне горло.
— И еще за деньги.
Не сводя взгляда с дороги, он слегка пожал плечами.
— Если ты впуталась в крупные неприятности, может, я получу больше, если выдам тебя.
Мелькнула мысль, что он и правда может так поступить, и я постаралась ответить максимально грозно и внушительно. Раньше мне никогда не приходилось прикладывать усилий, чтобы заставить людей что-то делать для меня. Они… просто делали, и все.
— Меня преследуют не люди, а вампиры. Если ты хочешь меня сдать — останови машину и дождись их. Но если они узнают, что ты помог мне сбежать, то не о деньгах или работе тебе придется беспокоиться, а о своей шкуре.
Последовала еще более долгая пауза, и я поняла, что мы уже на автостраде. Может, у меня даже лучше получается добиваться своего, чем я думала.
— У тебя есть еще деньги? — спросил он.
— Зачем? Ты повышаешь таксу?
— Ответь, если действительно хочешь покинуть город.
— Да, есть.
— Много?
— Да, много. Сколько ты хочешь?
Вместо ответа он развернулся и поехал обратно.
— Что ты делаешь? — воскликнула я.
— Вывожу тебя из города.
Вскоре мы оказались в районе, где мне редко приходилось бывать. В основном здесь жили люди, но, естественно, заправляли всем вампиры. Выглядело все вокруг грязным и обветшалым; будь я человеком, никогда не чувствовала бы себя здесь в безопасности.
Натан остановил машину перед заведением, в окне которого светилась неоновая надпись: ТАТУИРОВКИ.
— Дай взглянуть, сколько у тебя еще денег.
Я достала из сумки наличные и протянула ему.
— Ничего себе! Ты не шутила. — Он отсчитал половину и, к моему удивлению, вернул остальное. — Попридержи их.
Недоумевающая, но заинтригованная, я вслед за ним вошла в салон, где на нас немедленно обрушилась громкая рок-музыка. Сквозь открытую дверь задней комнаты я мельком разглядела лысого мужчину, манипулирующего тем, что я восприняла как иглы для татуировки. За стойкой смеялись индеец-могавк и девушка, густо покрытая плодами этого искусства. Оба посмотрели на нас.
— Нат, гаденыш, — все еще смеясь, сказал мужчина. — Давненько тебя не… — Тут он увидел мои глаза, и его смех оборвался. Девушка заметно побледнела, оба подобрались. Мужчина схватил пульт и поспешно выключил громкую музыку, теперь единственные звуки доносились из стоящего перед ними маленького телевизора. — Привет, мисс. Чем мы можем вам помочь?
Натан рассмеялся и, к моему безграничному удивлению, обхватил рукой мои плечи. Меня овеяло запахом его кожи и пота… это было восхитительно.
— Расслабься, Пит, и брось это свое «да, сэр, нет, сэр». Она со мной… в этот уик-энд мы решили устроить себе прогулку по человеческим злачным местам.
Напряжение в какой-то степени отпустило их, и все же они продолжали нервно разглядывать меня.
— Ну, рад за тебя, Нат, — сказал Пит, хотя чувствовалось, что он говорит не совсем искренне.
— Как думаешь, можно придать ей человеческий облик? — спросил мой спутник.
Пит улыбнулся и слегка ткнул девушку локтем.
— А-а, дело в этом? Уверен, Донна сумеет. Контактные линзы и все такое?
— Годится.
Сейчас Натан держался непринужденно, улыбался естественно — стал совершенно другим человеком по сравнению с тем, каким был в машине. Конечно, теперь я уже не угрожала порвать ему горло. А сама я все это время старалась гнать от себя мысли о том, как нравится мне его запах.
— Кое-что еще… — Он коснулся пропуска на своем поясе. — Можешь сделать такой?
Пит мгновенно снова напрягся.
— Вообще-то это против правил.
— Мы заплатим.
Пит перевел взгляд с него на меня.
— Это для нее? Зачем он ей? Что вы задумали?
— Ничего особенного. Просто я хочу отвезти ее к себе домой… но чтобы никто об этом не узнал. У нее ревнивый бойфренд.
— Не слишком ли дорогой уик-энд получится? Не проще ли повеселиться в городе?
— Так ты можешь сделать это или нет?
— Могу. Дай мне час или около того, и ты не отличишь его от настоящего. Но если вас схватят…
— Никто не узнает, где я его взял, — заверил Натан. — Я знаю правила.
Сказав Донне, чтобы она занялась мной, Пит отправился в заднюю комнату — вероятно, делать нам поддельный пропуск. Девушка окликнула меня, но я схватила Натана за рубашку и притянула к себе.
— Что происходит? — прошептала я. — Для вас это что, обычное дело — маскировать вампиров под людей?
— Вот это да! Ты правда, что ли, такая наивная? — Он, казалось, искренне удивился. — Впервые слышишь об этом?
— Да. Зачем это вампирам? Для костюмированных вечеринок?
— Нет. Потому что это их заводит.
— Ничего себе.
— Люди — странные создания. — Он кивнул в сторону Донны. — Иди.
Донна, осветленная блондинка со слишком густо подведенными глазами, оказалась лишь чуть старше меня — может, ей было немного за двадцать. Во время работы стало ясно, что она боится меня. Разговор не клеился, только Натан время от времени отпускал замечания по ходу дела.
— Какой цвет хочешь? — вдруг спросила она.
— Цвет чего?
— Контактных линз.
Я не знала, что ответить: мне никогда раньше не приходило в голову, какой цвет глаз мне нравится. Они у меня серебристые, как у всех вампиров. Я задумалась было, не пойдут ли мне такие же зеленые, как у Натана, но отвергла этот вариант. Изумрудные глаза у меня уже ассоциировались с ним, пусть так и остается.
— Как насчет голубых? — нетерпеливо спросила Донна. — Похоже, тебе они пойдут.
— Пусть будут голубые.
Она достала упаковку контактных линз, и следующие полчаса мы убили на попытки их вставить. Сама я не умела этого делать, зеркало мне помочь не могло, а ее прикосновения казались неприятными. Когда наконец мы справились, она освежила мне макияж, и как раз к этому времени вернулся Пит. Он сфотографировал меня цифровой камерой и вместе с Донной снова ушел в заднюю комнату, чтобы доделать мне пропуск.
Подошел Натан и внимательно оглядел меня.
— Неплохо. Очень милая человеческая девушка получилась. Только не улыбайся, а то клыки торчат.
— Надеюсь, я не стала похожей на Донну? У нее ужасный макияж, — сказала я, но тут же спохватилась. — Ох, извини. Она не твоя приятельница?
— У тебя макияж прекрасный. Нет, я сам ее вижу в первый раз. Пит постоянно меняет подружек.
— А он твой друг?
— Типа того. Когда я учился в средней школе, мы вместе работали в ресторане. Потом он раздобыл денег и открыл это заведение.
— А ты сейчас в колледже?
— Хотелось бы.
Я тут же пожалела о своем вопросе, поскольку вместо усмешки, к которой я успела привыкнуть, он произнес это с горечью.
— Денег нет. Кроме того, я окончил среднюю школу с неважными оценками, потому что много времени тратил на работу. Из-за этого рассчитывать на академическое образование не приходится, а чтобы получить помощь вампов, не хватает связей.
Я чуть было не ляпнула, что могла бы поговорить с отцом и что он, скорее всего, окажет Натану поддержку. Вампиры нередко так поступают, помогая нужным им людям получать образование или должности, где они смогут приносить пользу. Их ставленников без единого слова принимали в колледж, и все их расходы оплачивались.
Однако я вовремя сдержалась, вспомнив, что произошло. Вряд ли я смогу поговорить с отцом — об этом или вообще о чем бы то ни было. Поэтому я просто ответила Натану:
— Мне очень жаль.
— Как-то не верится. В жизни не слышал такого от вампира. А ты говоришь это уже второй раз с тех пор, как мы…
Он смолк: его взгляд был прикован к чему-то за моей спиной. Я недоуменно обернулась… и увидела на экране телевизора собственное лицо.
Видеть свое изображение — для вампира всегда некое потрясение. Поскольку мы не отражаемся в зеркалах, собственная внешность долго оставалась для каждого из нас тайной, и только развитие технологии наконец дало нам возможность лицезреть себя на фотографиях и видеозаписях.
Снимок, который показали по телевидению, был ужасен — темные круги под глазами, от которых кожа казалась бледнее обычного, отчетливо видный серебристо-серый отлив глаз, а волосы — прямые, уныло-коричневые — смотрелись так, словно я в этот день вообще не причесывалась. Интересно, где они раскопали этот ночной кошмар?
— Тьфу!
Бойкая блондинка-репортер тем временем излагала подробности моего исчезновения.
— Власти разыскивают Люси Уэйд, дочь чикагского филантропа и коммерсанта Дугласа Уэйда. Люси исчезла сегодня вечером после ссоры с родителями. Ее характеризуют как проблемную девушку, злоупотреблявшую наркотиками и неоднократно предпринимавшую попытки бегства.
— Что? — воскликнула я. — В жизни не притрагивалась к наркотикам!
— В последний раз Люси видели на авеню Сент-Джейн, когда она входила в клуб «Морская сажень». Если у вас есть какая-либо информация относительно мисс Уэйд, просьба связаться с полицией. Обеспокоенная семья предлагает щедрое вознаграждение за любую помощь.
Натан повернулся ко мне.
— Какого черта? Ты и есть Люси Уэйд?
Он говорил тихо, чтобы никто не мог услышать, но в его тоне отчетливо присутствовало возмущение.
— Да. — Отрицать не имело смысла.
Он вскинул руки и забегал по комнате.
— О господи! О господи! Я помог скрыться беглой дочери Дугласа Уэйда. Дугласа Уэйда! Ему принадлежит «Морская сажень». Он босс босса моего босса!
— Знаю.
— Ему принадлежит этот город!
— Знаю!
— Ты вела себя так, словно оказалась жертвой несправедливости, а на самом деле родители просто хотят, чтобы ты вернулась и прошла реабилитацию.
— Нет, — возразила я. — Это неправда. То, что там говорят, — сплошная ложь.
Натан резко развернулся, все еще пылая яростью.
— Я знал, что вампам нельзя доверять! Это что, заговор? Ты что-то знаешь, а они хотят заставить тебя замолчать?
— Ты удивишься, но да.
— В таком случае расскажи мне.
— Не… могу. Не могу рассказать никому. Я знаю кое-что, что мне знать не следовало бы, и по этой причине они хотят убить меня. И они убьют меня, Натан, если сумеют. Моя собственная семья.
— Иисус! — Парень будто бы не услышал. — Я помогаю наркоманке, дочери одного из самых могущественных вампов города. Сейчас мне нужно сделать одно — взять и уйти. Ты грозилась убить меня, но чем это лучше того, что сделают со мной они, когда все выплывет наружу?
Я вскочила и бросилась к нему.
— Нет, пожалуйста. Не делай этого. Послушай, можешь даже не везти меня в Лейкмонт. Просто высади, как только мы пересечем границу.
Его глаза, как два язычка зеленого пламени, были прикованы ко мне — гневные и полные разочарования. Возникло тревожное чувство, что, глядя на меня, он вспоминает годы вампирского насилия, продолжавшегося дольше, чем он живет на свете. Мы вышли из тени и начали захват человеческого мира еще до его рождения. До сего дня я никогда не задумывалась, каково это — жить под властью другой расы, которую почти нет надежды одолеть. Мы сильнее, быстрее; нас можно убить единственным способом — загнав в сердце кол из серебра, до которого люди практически не имеют возможности добраться. Я даже представить себе не могла, через что Натану пришлось пройти.
— Пожалуйста, — прошептала я. — Возьми все остальные деньги.
Еще несколько долгих, тягостных мгновений он смотрел на меня… и постепенно что-то в выражении его лица начало изменяться. Не могу этого объяснить, но внезапно я поняла — у него возникло то же странное чувство, которое я испытала в проулке: как будто между нами есть некая связь, что мы давно знаем друг друга. Он вздохнул, отвернулся и выключил телевизор.
— Не хватало только, чтобы Пит это увидел. Надеюсь избавиться от тебя до того, как кто-нибудь поймет, что я вообще тебя видел. Наверно, вот-вот все будет готово.
Десять минут прошло в напряженном молчании, после чего Натан боязливо заглянул в дверь.
— Пит?
Никакого ответа. Натан вошел внутрь, но тридцать секунд спустя буквально вылетел обратно, схватил меня за руку и потащил к выходу. От удивления я не сопротивлялась, хотя без моего желания он бы не сумел меня даже с места сдвинуть.
— Что случилось? — спросила я, когда мы оказались на улице.
— Все сбежали. В задней комнате тоже стоит телевизор. Думаю, они увидели выпуск, сообщили о нас полиции и пустились в бега.
Как только мы запрыгнули в машину, он включил двигатель, выехал на дорогу и протянул мне поддельный пропуск. К счастью, они успели его изготовить и просто бросили. Там значилось, что я человек, зовут меня Сара Браун, что мне восемнадцать лет и что я имею разрешение выезжать в пригород. Наиболее интересной мне показалась фотография. Донна изрядно потрудилась, затушевывая мою бледность, и получилось очень похоже на натуральный человеческий цвет лица. И глаза выглядели прелестно — ясные, бледно-голубые. Я была очарована.
— По крайней мере, нам не пришлось платить за него, — заметила я.
— А толку-то? Мы не можем пересечь границу.
— Почему?
— Пит наверняка сообщил полиции, что ты со мной. И сейчас они уже выяснили обо мне все, что можно, — включая описание моего автомобиля и его номерной знак. На всех пунктах проверки нас будут ждать.
— А нельзя угнать какую-нибудь другую машину?
Он бросил на меня вызывающий взгляд.
— Ты и это умеешь?
— Ну… нет.
— По-твоему, я умею? По-твоему, все люди низшего класса занимаются такими делами? Думаешь, мы все преступники?
— Ну, нет… конечно нет. Я имею в виду…
— Но, возможно, в твоих словах кое-что есть. — Он резко свернул к обочине и открыл дверцу. — Выходи.
Я торопливо выбралась из машины.
— Что мы будем делать?
— Поищем другой транспорт.
Мы пересекли парковку и остановились на улице, похожей на ту, где находился клуб «Морская сажень». Правда, как и по соседству с салоном татуировки, все здесь выглядело погрязнее и попроще. Прохожие шли мимо, не обращая на нас никакого внимания, — мы были для них просто обычными людьми.
В конце концов взгляд Натана остановился на двух вышедших из бара парнях. Один держал в руке ключи от машины, на запястье у него была пурпурная повязка. Натан взял меня за руку, и мы побежали к ним. Улыбка вновь осветила его лицо.
— Эй, парни, вы, похоже, собираетесь за город?
Натан продемонстрировал им свой пропуск.
Один из парней был заметно пьян, а второй просто пребывал в хорошем настроении — я надеялась, что водитель именно он.
— Да, в Эванстон.
— Не подбросите нас? — попросил Натан. — У нас машина сломалась, а до комендантского часа ее уж точно не починят. Просто вывезите из города и высадите где-нибудь, а потом я позвоню своим друзьям и нас подберут.
Парни переглянулись и снова посмотрели на нас.
— Конечно, — сказал тот, что был трезв. — Без проблем.
Видимо, они сочли нас достаточно безобидными. Еще бы — они же ничего не знали.
По пути эти двое болтали между собой, практически позабыв, что мы сидим позади. Натан с хмурым видом смотрел в окно; надо думать, размышлял о том, как я разрушила его жизнь.
— А что ты собирался изучать в колледже? — негромко спросила я. — Сценическое искусство?
— Что?
— Ты хороший актер. Можешь разыграть любую роль перед кем угодно.
Он горько улыбнулся.
— Станешь хорошим актером — когда внезапно выясняется, что тебя потенциально может убить разъяренный вамп, да еще босс. Но, если честно, из тебя актриса никакая — я ни на миг не поверил, что ты готова порвать мне горло.
— Правда? — Я не сумела скрыть своего разочарования.
— Тебе ведь еще нет восемнадцати?
— Нет.
— Сколько осталось?
— Меньше года.
— Ох! — На его лице отразилось беспокойство. — Ты, однако, уже можешь совершить убийство.
— Н-н-нет. Я… Я предпочитаю подождать.
На восемнадцатом году жизни каждому из вампиров полагается найти первую жертву, и я уже много раз ощущала, как во мне пробуждается жажда крови. Но мысль о бессовестном убийстве ужасала меня, и я не чувствовала в себе готовности сделать это. Мне самой следовало бы позаботиться о том, как остаться в живых. Моя мама готовилась устроить грандиозный прием в честь моего первого убийства, но ее ждет разочарование. Зато если Брайан и остальные меня поймают, родители смогут использовать все свои праздничные заготовки для моих торжественных похорон. Я постаралась не думать об этом.
— Итак, что ты стал бы изучать в колледже?
— Ммм… Не знаю. Что-то совсем другое, более осмысленное. Способное изменить мир. — Его лицо озарило вдохновение, быстро сменившееся тоской. Правда, тут же он устыдился своего идеалистического признания, и его черты снова омрачились. — Короче, что-то, отличающееся от работы за стойкой.
— Ну, даже если у тебя нет возможности поступить в колледж… почему бы не подыскать другую работу?
Он с еще более мрачным выражением лица покачал головой.
— Мы вернулись туда, откуда начали, Люси. Тебе не понять, как все это происходит.
— В чем трудность? Ты умный, симпатичный и, совершенно очевидно, находчивый. Почему ты не можешь заниматься каким-нибудь другим делом?
Мои комплименты, похоже, удивили Натана, но ход его мыслей не изменился.
— Ты вампир. Вы находитесь наверху пищевой цепи. Вы наши хозяева и можете заниматься чем хотите. Можете убивать нас, если пожелаете, и вам за это ничего не будет.
— Лотерея…
— Ох, перестань! Даже ты не можешь быть настолько наивна, чтобы верить, будто лотерея все решает.
Чтобы правильно распределять свои пищевые запасы, мы разработали удобную систему. Некоторые группы человеческого населения — преступники, неимущие и прочие нежелательные элементы — включаются в особый фонд, и, когда приближается время кормления вампира, он (или она) вытаскивает билетик с именем жертвы. Вот почему граница города так строго охраняется — чтобы «выигрыш» не мог сбежать. Но порядок зачисления людей в пищевой фонд не был определен четко, и, как верно заметил Натан, эта система не гарантировала полной безопасности остальных. Многие вампиры не отказывали себе в удовольствии перекусить за пределами общепринятой схемы. Формально это считалось незаконным, но когда люди просто исчезали, мало кто задавал вопросы.
— Я понимаю, почему вы нас ненавидите, — слабым голосом сказала я.
— Нет. — Он снова отвернулся к окну. — Едва ли ты понимаешь.
— Ты ненавидишь меня?
— Не знаю, что и думать о тебе. Похоже, вся моя жизнь рухнула из-за встречи с тобой. Мне следовало бы выдать тебя на границе… и тем не менее…
— Что?
Он вздохнул.
— Не знаю. Есть в тебе что-то странное. Что-то… Ну, я не могу объяснить. Как будто я давным-давно знаю тебя. Господи, как глупо это звучит!
Не так уж глупо. Я очень хорошо понимала, что он имеет в виду, хотя тоже не могла объяснить, в чем тут дело.
Оставшуюся часть поездки я просто сидела и думала. Вся моя жизнь изменилась, а мои прежние планы относительно того, как ею распорядиться, теперь казались неосуществимыми. Перед глазами, как наяву, стоял тот самый диск — красивый, блестящий кружок, украшенный золотом и серебром, покрытый завитками и фигурами, которые, по общему мнению, представляли собой лишь бессмысленные узоры, созданные мастерами из числа вампиров древности. Но, когда я взглянула на диск, его символы заговорили со мной и я поняла их содержание так отчетливо, как будто читала доску объявлений. Поняв, что я раскрыла тайну, мой отец и Брайан моментально начали действовать, и мне едва удалось сбежать.
— Вот мы и прибыли. — Голос Натана прервал мои размышления.
Машина сбросила скорость, впереди я разглядела табличку приграничного пункта проверки. Ограда с колючей проволокой. Высокие, ослепительно горящие фонари. Вспомнились слова Натана о том, что время от времени проводится более тщательный осмотр, и сердце забилось чаще.
Мы отдали свои пропуска водителю, и спустя мгновенье в открытое окно заглянул вампир в форме. Вид у него был усталый — наверно, его смена подходила к концу. Стопку документов он просмотрел невнимательно, и во мне вспыхнула надежда. Может, Пит и сообщил властям о моем фальшивом пропуске, но, вероятно, караульные на границе в основном обращали внимание на те машины, где сидели только парень и девушка. Вампир вернул бумаги водителю, фонариком осветил наши лица… на мне луч задержался. Теперь проверяющий уже не выглядел таким усталым. Несколько секунд он пристально разглядывал меня, а потом приказал:
— Пройдите в зону ожидания.
Он отступил и знаком показал в сторону площадки неподалеку от деревянных ворот, через которые проезжали получившие разрешение машины.
— Проклятье! — воскликнул наш водитель, но больше раздраженно, чем испуганно. — Очень хочется домой поскорее!
Я бросила на Натана панический взгляд. Он успокаивающе положил руку мне на плечо, но потом, вдруг опомнившись, убрал ее.
— Такое случается. Время от времени.
Мы вышли из машины. Женщина в форме со скучающим видом обыскала ее, а тот мужчина, который заглядывал в окно, обыскивал нас, велел всем вывернуть карманы и ощупал каждого сверху донизу. Ко мне он подошел в последнюю очередь. Страшно боясь, что меня узнают, я напряглась, но потом внезапно поняла, что опасаться мне нужно совсем не этого.
Он практически прижал меня к автомобилю и сам притиснулся вплотную. Чувствуя себя в ловушке, я едва могла дышать. Потом его руки заскользили вверх и вниз по моему телу, и я чуть не закричала. Он «обыскивал» меня гораздо дольше, чем остальных, и явно больше интересовался моим телом, чем тем, что я могла на нем прятать. Натан стоял за его спиной, сверля проверяющего сердитым взглядом.
— Нельзя ли побыстрее? — раздраженно сказала женщина, которая обыскивала машину.
— Погоди, — ответил мой полицейский. — По-моему, она опасна.
Я дрожала и ненавидела себя за это, хотя, скорее всего, любая человеческая девушка на моем месте повела бы себя точно так же, вынужденная стоять здесь и терпеть все это унижение. Другого от меня никто и не ждал. И все закончилось бы довольно скоро, будь у меня чуть больше терпения.
Но когда он полез мне под рубашку и выше, до уровня лифчика, я не выдержала. Волна гнева выплеснулась наружу. Прежде чем он успел сообразить, что происходит, я рванулась вперед, схватила его и со всей силой швырнула о стену маленького кирпичного здания, стоящего на самой границе. Мы оба обладали силой и рефлексами вампиров, но он был абсолютно не готов к такому. С размаху впечатавшись в стену, проверяющий сполз на землю и остался лежать без движения. Лицо его застыло, но я знала, что не убила его. Он быстро исцелится — как любой вампир.
Женщина на мгновенье ошеломленно замерла, а потом ее глаза расширились — она поняла.
— Люси Уэйд! — воскликнула она и бросилась на меня.
Я блокировала ее нападение, как сумела. Мы были примерно одного роста и комплекции, но ее учили драться, а меня нет. Я ударилась о машину, так что у меня даже зубы лязгнули, а она снова налетела на меня, криком требуя подкрепления. Я нанесла ей удар, но неудачно — попала не в лицо, а в плечо, и она лишь слегка пошатнулась. В любую минуту к ней могла подоспеть помощь или караульный, которого я отшвырнула, мог прийти в себя.
Внезапно я услышала, как хлопнула дверца машины, и Натан крикнул с водительского места:
— Люси, быстро садись!
Двигатель уже работал.
Но я не могла оторваться от противницы и следила за ней, чтобы не пропустить удар; новый выпад сбил меня с ног, я рухнула на землю и отползла за машину, но она преследовала меня по пятам. Кое-как я умудрилась забраться на заднее сиденье и, захлопывая дверцу, прищемила руку женщины, которая тянула ее вслед за мной. Вскрикнув от боли, она отшатнулась, и я закрыла дверцу.
Женщина заколотила по автомобилю, но Натан дал газ, помчался в сторону деревянных ворот и протаранил их. От удара меня бросило вперед и стукнуло головой о спинку сиденья, но мы продолжали нестись сквозь град осколков. Думаю, передняя часть автомобиля приобрела плачевный вид.
— Ты с ума сошел, — сказала я, выпрямившись и выглядывая из-за его плеча, чтобы посмотреть на спидометр.
Наша скорость была в районе восьмидесяти миль в час. Я оглянулась, ожидая увидеть позади мигалки, но пока их не было. Впрочем, это лишь вопрос времени.
— Я? А кто, интересно, додумался напасть на патрульного на границе?
— Он извращенец.
— Они все такие. Может, не все они пристают к девушкам, но вещи вроде этого случаются постоянно — и даже гораздо худшие.
— Спасибо за еще один урок на тему вампирского произвола. — Я не видела его лица, но почему-то мне показалось, что он смутился.
— Ты… в порядке?
— Да. Он успел не так много.
И при мысли, что Натан и впрямь беспокоится обо мне, у меня стало тепло внутри.
Внезапно автомобиль свернул на боковую дорогу, и меня сильно качнуло в сторону, так что я едва успела выбросить руки, чтобы удержаться.
— Что ты делаешь? — спросила я.
— Ты по-прежнему хочешь попасть в Лейкмонт?
Хочу ли я? В сознании эхом отдавались слова: «Мы можем помочь тебе, защитим тебя».
— Да.
— Тогда нельзя ехать по автостраде. За нами наверняка гонится целая армия.
Даже съехав с шоссе, Натан не снизил скорости. Долгое время мы продолжали путь в молчании.
— Что произошло? — спросила я в конце концов.
— Ммм?
— Что произошло с тобой? Из-за чего ты так ненавидишь вампиров?
— А по мне сегодня это было так заметно?
Да, определенно так и было, и это беспокоило меня. Я прожила в шкуре человека меньше двух часов, но за это время узнала о взаимодействии наших рас гораздо больше, чем мне бы хотелось. Но что-то мне подсказывало, что в судьбе Натана было и нечто особенное.
— Но я хочу знать, что произошло именно с тобой.
Я думала, он не станет отвечать, но в конце концов он заговорил.
— Когда мне было около двенадцати, неподалеку от нас жили вампиры, которые без конца донимали моего брата Адама. Ему было… ну, лет десять, помнится. Они жили через несколько улиц — в гораздо более приятном окружении, — но постоянно приходили в наш район, чтобы устраивать всякие пакости. Все время избивали его… но не пытались убить и не пили кровь. Мой второй брат и я пытались остановить их. Мы неплохо дрались, но вампирам мы были не соперники. Они просто отмахивались от нас, да мы их и не интересовали. Думаю, им нравилось преследовать Адама, потому что он был такой маленький. Они считали это забавным. В конце концов мой папа не выдержал и пожаловался их родителям.
— И?
— И, как и следовало ожидать, отец попал в «черный список». Его уволили с работы, и никто больше не нанимал его. Мама была вынуждена искать работу, но ей пришлось не намного легче, чем папе. Она зарабатывала жалкие крохи, поэтому мы все шли работать, едва подрастали. — Судя по выражению его лица, он вообще меня теперь не видел, полностью уйдя в воспоминания. — Короче, вскоре после папиных жалоб эти парни вернулись — теперь уже целой оравой. Однажды вечером они подкараулили брата одного и буквально измолотили.
— Они… Он…
— Нет, он остался жив, но очень сильно пострадал. Его следовало положить в больницу, но нам это было не по карману. Они сломали ему ногу… раздробили кость каким-то странным способом. Доктор вроде как ее вправил, но она срослась неправильно, и он на всю жизнь остался хромым.
— Вроде как вправил?
— Ну, да. Доктор был человеком, но мы не сомневались, что он получил от вампиров приказ не делать все, как положено. — Натан замолчал, но это было еще не все. — Вскоре после этого забрали моего дядю.
— Куда забрали?
— Для лотереи. Формально он не соответствовал критериям, но… Так или иначе, он попал в этот фонд. И однажды просто исчез.
Я откинула голову назад.
— Это ужасно. Ты был прав.
— Насчет чего?
— Раньше… я говорила, что понимаю, почему ты ненавидишь нас, а ты сказал, что нет, я не могу этого понимать. Ты был прав. Как я могла понять? Как я могла понять что-то подобное? Когда ты говорил, что ненавидишь вампиров, это было от всего сердца. Теперь я понимаю тебя.
— Да, Люси, я ненавижу их, действительно ненавижу. Если бы я имел возможность убить всех вампиров в мире и вернуть прежнее положение дел, я бы так и поступил.
В его голосе прозвучала такая злоба, что я почувствовала страх, хотя и понимала, что на меня она не направлена.
— Я бы тоже, — сказала я.
— Что ты бы тоже?
— Ненавидела вампиров.
Последовала долгая пауза.
— Вот уж не ожидал услышать такое от вампира.
— Натан… тогда почему ты помогаешь мне?
— Не знаю. — Он явно был сбит с толку не меньше меня. — Может, потому, что другие вампиры ненавидят тебя, и, помогая тебе, я мщу им. Потому что угодил в ловушку и у меня нет выбора. Или потому, что, хотя я говорю ужасные вещи о тебе и твоей расе, ты по-прежнему добра со мной. Или…
У меня перехватило дыхание. Несмотря на все кошмары этой ночи, какая-то крошечная частичка меня надеялась услышать что-то милое и простое, типа: «Потому что ты мне нравишься».
— Потому?
— Не знаю, не могу объяснить, и это сводит меня с ума.
Остальная часть поездки прошла без всяких приключений. Никто нас не преследовал — похоже, благодаря решению Натана ехать окольным путем нам удалось оторваться.
Лейкмонт показался гораздо раньше, чем я ожидала. Я назвала Натану нужный адрес, и некоторое время мы разъезжали по городу в поисках, пока не нашли небольшой дом на окраине, возле озера Мичиган. Район еще только обустраивался, поэтому некоторые дома были не достроены, некоторые не заселены. Мы въехали на подъездную дорожку и несколько мгновений разглядывали здание.
— Что теперь? — спросил Натан.
— Теперь войдем туда. Или… то есть я войду. Ты не обязан идти со мной.
— Это опасно?
Я вспомнила того вампира, который явился, когда дома все пошло вразнос. Шепотом он заверил, что знает суть происходящего и есть те, кто хочет помочь мне и обеспечить мою безопасность. Он дал мне этот адрес и тут же исчез, пока никто не заметил. И я не осуждала его за это.
— Здесь мне обещали помочь, — ответила я. — Они знают, что происходит.
— Рад, что хоть кто-то знает.
— Прости.
Я вылезла из машины, и через несколько секунд Натан последовал за мной, хотя вид у него при этом был не слишком довольный.
Мы позвонили и стали ждать. Немолодая женщина, скорее всего служанка, выглянула и недоуменно посмотрела на нас.
— Я Люси, — сказала я.
Она внимательно вгляделась в меня, а потом засмеялась.
— Я не узнала вас, мисс Уэйд. Как вы хорошо придумали — насчет глаз. Входите. Вы и ваш… друг. Теперь вы в безопасности.
Внутри дом выглядел вполне обычно: похоже, его отделку только-только закончили и даже мебель еще не завезли. Света тоже не было, но вампирам он не нужен. Вслед за женщиной мы прошли в гостиную, наши шаги гулко разносились по всему дому.
Там сидели десять человек, все в костюмах, но даже с моим зрением я не смогла как следует разглядеть их лица. Мною начала овладевать тревога. Я так сосредоточилась на том, чтобы добраться сюда, убеждая себя, что окажусь в безопасности… а теперь задавалась вопросом: может, я и впрямь такая наивная, как уже не раз повторял Натан? Может, эти вампиры собрались здесь, чтобы убить меня? Хотя это казалось уж больно сложным. Давший мне этот адрес запросто мог расправиться со мной еще в Чикаго.
— Мы не причиним тебе вреда, — сказала невысокая женщина. — И обеспечим твою безопасность, Люси. Меня зовут Лорел.
— Что вы собираетесь предпринять? — спросила я.
— Вывезти тебя отсюда. Когда настанет день, мы хорошенько закутаем тебя и тайно вывезем в фургоне туда, где никто тебя не найдет.
— Зачем вы станете делать это для нее? — спросил Натан. — Почему вас вообще волнует ее судьба?
— Потому что мы знаем, что Люси преследуют, и это несправедливо, — ответила Лорел. — А кто ты?
— Вас это не касается. И она никуда не поедет, пока мы не поймем, что происходит.
Чувствовалось, что он очень хочет защитить меня. Я собиралась сказать, что это лишнее… но полной уверенности у меня не было.
Лорел засмеялась, слегка изменила позу. Отблеск света снаружи упал на ее лицо, но глаза остались темными. Темными, не серебристыми.
Она тут же поняла, что именно я обнаружила, и мы с ней одновременно пришли в движение. Ожидая нападения, я встала в защитную позу, однако она бросилась к Натану, рванула к себе и приставила к его голове пистолет. Мужчины в комнате тоже выхватили оружие и окружили их. Я перебегала взглядом с одного затененного лица на другое, пытаясь придумать, как нам выбраться отсюда. Странный поворот событий — чтобы поймать меня, отец и Брайан послали людей.
— Натан тут совершенно ни при чем, — сказала я. — Ему ничего неизвестно.
— Будешь сотрудничать с нами, и мы отпустим его, — заявила Лорел. — Другого выбора у тебя нет.
— Я не поеду к родителям!
— К твоим родителям? Моя дорогая, вот уж что никак не входит в наши планы. Они же могут убить тебя, а ты нужна нам живой и невредимой.
И тут я поняла. Какая же я все-таки наивная дура! Вначале я считала, что это вампиры, которые не верят в пророчество и хотят помочь мне просто из сочувствия. Поняв, что это люди, я решила, что их послал отец. А ведь все проще простого: вампиры жаждут моей смерти по той же причине, по которой люди хотят, чтобы я осталась жива.
— Да. — Она, наверное, увидела на моем лице озарение. — Нам известно о диске и голубой луне. Присоединяйся к нам, и твоя жизнь будет в безопасности. Мы хотим помочь тебе.
— Вы хотите использовать меня.
Я нарвалась на группу сопротивления — людей, стремящихся «изменить мир» и истребить вампиров, как это хотел сделать Натан.
— Ты от этого тоже выиграешь, насколько я понимаю. Разве тебе не хочется обрести способность выходить на солнце? Перестать нуждаться в крови?
— Я не собираюсь губить свой народ!
— В то время как они настойчиво пытаются погубить тебя, — заметил один из мужчин.
Он был прав. Над этой проблемой я раздумывала весь день. Я говорила себе — нет, клялась! — что ни в коем случае не стану способствовать исполнению пророчества. Но по мере развития событий я все чаще спрашивала себя — с какой стати мне спасать тех, кто желает моей смерти? Эта мысль порождала в душе гнев, однако вопреки ему я понимала — связываться с группой Лорел не стоит. К тому же мои желания их вообще не интересовали: они видели во мне лишь оружие.
— О чем вы толкуете? — спросил Натан. — Зачем ей губить свой народ?
Лорел прижала дуло к его голове.
— Объясни ему, Люси. Расскажи все.
— Отпустите его.
— Отпущу, если ты пообещаешь сотрудничать с нами. И ты должна рассказать все, что знаешь.
— Люси…
В широко распахнутых глазах Натана плескались страх и смятение. Но даже под дулом пистолета он больше беспокоился обо мне, чем о себе.
— Не говори им ничего, Люси, — сказал он.
Но у меня не осталось другого выхода. По моей вине его жизнь оказалась под угрозой. Я сглотнула.
— Я могу уничтожить их. Всех.
— Кого всех?
— Вампиров.
— Вампиры и сейчас могут убивать вампиров.
— Я могу сделать так, что люди получат способность убивать вампиров. — Произносить это вслух было больно, потому что делало более реальной саму возможность, а я всю ночь гнала от себя эту мысль — о том, что это действительно в моей власти. — Существует пророчество, известное нам с давних времен, в которое никто на самом деле не верил. В нем сказано, что однажды в месяц голубой луны родится вампир — ты знаешь, о каком месяце идет речь? О самом длинном, в котором полнолуние случается дважды. И восемнадцатый день рождения этого вампира тоже совпадает с днем голубой луны. А я такая и есть. Мой первый и мой восемнадцатый день рождения приходятся на голубую луну.
Внимание Натана, как и остальных, было прочно приковано ко мне. Несомненно, они страстно желали собственными ушами услышать, как обстоит дело.
— Думаю, это относится к довольно большому количеству вампиров, — неуверенно предположил Натан.
— Есть и еще кое-что. Вещь, которая хранится в нашем музее… ей, наверно, несколько тысяч лет. Диск с записями, которые всегда воспринимались просто как тарабарщина. Никто не мог прочесть их — кроме меня. Я посмотрела на него, и все записи мгновенно обрели смысл. Там рассказывается, как сделать так, чтобы люди могли уничтожать вампиров.
— Никто из людей никогда не был способен убить вампира… — потрясенно сказал Натан. Я вспомнила его слова о том, что он заплатил бы любую цену за способность лишать жизни представителей ненавистной расы. — Почему возникло мнение, что ты в состоянии помочь в этом?
— В пророчестве сказано, что я могу делать людей губителями вампиров — давать им ту же силу и мощь, какой обладаем мы, а может, и больше. И после того, как я создам тринадцать таких людей… со мной кое-что произойдет. Я сохраню вампирскую силу и долголетие, но больше не буду вампиром по сути — перестану нуждаться в крови и смогу выходить на солнечный свет.
— Значит, вампиры думают, что ты можешь предать их. Они боятся и стремятся убрать тебя, чтобы все оставалось как есть. А эти люди хотят, чтобы ты вернула власть человечеству.
— Ты такой же, как мы, Натан, — сказала Лорел. — И способен понять, какие здесь открываются возможности.
— Она не хочет порабощения ни одной расы, — возразил он. — Оставьте ее в покое.
Все время этой беседы я старалась оценить возможности людей и найти уязвимые места. Несколько вариантов я успела наметить, но они не понадобились. Окно за их спинами внезапно разлетелось вдребезги, и внутрь хлынули вампиры.
Просто поразительно, как я могла принять этих людей за моих сородичей! Настоящие вампиры были быстры, грациозны и мгновенно распространились повсюду. По численности противники оказались примерно равны, но я знала, кто победит в этом сражении.
— Привет, Люси, — произнес знакомый голос. Брайан долгие годы был в нашей семье телохранителем, а теперь его послали убить меня. — Симпатичные глаза, — добавил он, поймав мой взгляд.
В помещении воцарился хаос. Лорел и ее люди бросились на вампиров. Загремели выстрелы, однако пистолеты могут лишь ранить нас, но не убить. Зубы вгрызались в плоть. Повсюду кровь… ужас. Про меня и Натана забыли, хотя я и была предметом борьбы. Избавившись от хватки Лорел, Натан торопливо пробрался сквозь свалку и потащил меня к двери:
— Пошли. Нужно убраться отсюда, пока они заняты друг другом.
Мы выглянули в окно — наш автомобиль по-прежнему стоял на улице, но его охраняли четверо вампиров. У Брайана хватило ума не оставлять нам легкую возможность скрыться.
— Ну, что скажешь? — спросил Натан.
— Скажу, что даже вдвоем мы способны отвлечь одного из них, не больше.
— На границе ты справилась с двумя.
— Просто повезло. Одного я застала врасплох, а от второй сама еле спаслась.
И вдруг что-то острое вонзилось в верхнюю часть ноги, рвануло болью. Колени подогнулись, я вскрикнула и упала на пол, так что даже Натан не успел подхватить меня. На моих джинсах в районе бедра появилась кровь. Подняв глаза, мы увидели старую домоправительницу с пистолетом в руке.
— Мистер Акенжели велел мне позаботиться о том, чтобы вы не сбежали.
Мистер Акенжели. То есть Брайан. Домоправительница Лорел на самом деле состояла на службе у Брайана. Вот как он узнал, что я направляюсь сюда. Она по-прежнему держала нас под прицелом, но руки у нее дрожали. Натан бросился на нее, и она не успела остановить его. Это было одновременно печальное и комичное зрелище — как он выворачивает запястье старой женщине, но боль в ноге мешала мне ей сочувствовать. В общем, он обошелся с ней достаточно мягко — вырвав пистолет, просто оттолкнул с нашего пути. Отказавшись от дальнейшей борьбы, она развернулась и бросилась в гостиную, громко призывая Брайана.
Держа в одной руке оружие, другой рукой Натан обхватил меня и помог встать.
— Со мной все будет в порядке, — сказала я. — Минут через пятнадцать или около того рана затянется. Самое большее, через полчаса.
— Столько времени у нас нет. Пошли.
— Машина…
— До нее нам не добраться. Давай просто свалим из этой дыры, а уж потом будем беспокоиться о транспорте.
Натан потащил меня по коридору, ведущему к кухне, которая соединялась с гостиной. Шум сражения начал стихать, и это был плохой знак. Я практически не сомневалась в победе Брайана и его сподвижников, однако им требовалось время, чтобы подчистить концы и вспомнить о нас.
Маленькая дверь выводила на задний двор. Я могла ковылять мучительно медленно, но в конце концов мы выбрались наружу. В стороне от дома тянулся довольно густой лес, и мы устремились туда, надеясь укрыться среди деревьев.
— Нам нельзя долго там оставаться, — предостерег меня Натан. — Вскоре встанет солнце.
— За меня не беспокойся.
— Люси… что ты собираешься делать? Ну, с этим пророчеством? — В его голосе звучало и любопытство, и благоговение. — Просто не верится, что все это правда.
— Ну, другие-то верят, иначе не вышло бы всей этой заварухи. — Я вздохнула. — Не знаю, что делать. Не хочу ничего, что связано с пророчеством. Не хочу ничьей смерти. Со страхом жду своего восемнадцатого дня рождения. Отдала бы что угодно, лишь бы уклониться от «первого убийства»… Но не ценой гибели всего моего народа. Мне не нужно, чтобы одна раса властвовала над другой, чтобы совершались убийства. Неужели нельзя найти какой-то компромисс?
На краю лесного массива мы остановились. Глаза Натана пылали от возбуждения. Мы стояли близко друг к другу, от сильного напряжения я тяжело дышала.
— Может быть, именно это ты и должна сделать. Тебе не надо никого уничтожать, а надо просто свести эти расы вместе.
— Не знаю. — Я покачала головой.
— Зато я знаю.
Из мрака материализовался Брайан — видимо, домоправительница доложила ему о нашем бегстве.
Он приближался медленно, с улыбкой. До сих пор было трудно поверить, что это тот самый Брайан, рядом с которым я выросла, которому всегда доверяла, рассчитывала на то, что он защитит нас от других вампиров. Мне также случалось наблюдать, как он убивает наших сородичей, — но я никогда не думала, что стану одной из его жертв.
— Мне очень жаль, Люси, — заговорил он. — Действительно жаль. Но все это ради высшей цели. Ты всегда проявляла слабость в отношении людей — мы не можем рисковать, позволив тебе обладать таким могуществом. Мне очень жаль.
— Стоять! — еще чей-то голос прорезал ночь.
Сбоку появилась Лорел в сопровождении одного из своих людей. Оба сжимали пистолеты и целились в Брайана. Женщина тяжело дышала и была вся в крови. Я просто глазам своим не верила — как это она все еще на ногах? Интересно, сколько ее сторонников уцелело? Или только она и этот мужчина?
— Невероятно, — словно прочтя мои мысли, сказал Брайан.
Бросив взгляд на мою окровавленную ногу, он решил, что еще успеет заняться нами, а пока следует ликвидировать непосредственную угрозу. Судя по виду Лорел и ее друга, бой вряд ли затянется. Натан прикоснулся к моей руке:
— Пошли — пока они заняты друг другом…
— Бесполезно. Даже имея начальное преимущество, мы не сможем убежать от них.
Брайан тем временем накинулся на спутника Лорел. Они рухнули на землю, и, хотя я не могла видеть, что происходит, пронзительные крики и звуки, будто рвется что-то влажное, говорили о многом. Перед моим внутренним взором промелькнула наша близкая участь, неминуемое крушение моей жизни, в которой мне так многое хотелось сделать. Рушится и гаснет — точно свеча, которую задули. Адреналин забурлил внутри, заглушая боль раны, я сделала глубокий вдох и повернулась к Натану.
— Ты действительно имел в виду то, о чем говорил? — негромко спросила я. Тот мужчина уже замолчал. — Что хочешь делать что-то важное? Что-то такое, что изменит мир?
Прекрасные зеленые глаза широко распахнулись. Он понял. Он точно знал, что я имею в виду. Вот почему меня с самого начала тянуло к нему — и vice versa. Вот почему он оставался со мной, имея все возможные причины ненавидеть меня. Диск говорил, что я пойму, кто именно подлежит трансформации.
— Ты сможешь убивать их, — сказала я. Теперь доносился крик Лорел. — Но и они по-прежнему могут убить тебя. И постараются это сделать — уничтожить нас обоих.
В нем не было ни колебаний, ни страха. Я вспомнила, какую решимость он проявлял на протяжении всей этой ночи. Натан был способен на многое — ему просто требовался шанс доказать это.
— Делай все, что нужно.
Я тоже не колебалась — молниеносно обхватила руками его голову и пробормотала слова, которые намертво врезались в мое сознание, когда я смотрела на диск.
— Именем луны и тьмы, именем солнца и света, мы связаны с тобой отныне и навсегда, жизнь с жизнью, смерть со смертью.
Пока я говорила, казалось, сам воздух потрескивал вокруг.
Я потянулась ртом к его шее и вонзила зубы в плоть. Запах, преследовавший меня всю ночь, запах его кожи и пота, хлынул в ноздри, а кровь в рот — соленая, теплая, восхитительная на вкус. Вот почему вампиры так домогаются людей. Вот почему мы убиваем их.
Но на самом деле мой укус повредил ему не больше, чем поцелуй. Я отодвинулась, все еще чувствуя движение невидимых сил между нами. И едва успела отойти в сторону, когда Брайан метнулся к нам, оставив позади пару мертвых тел. Все вампиры опасны, но Брайан был одним из самых опасных — мало кто мог остановить его.
Однако Натан смог.
Никогда не думала, что увижу, как Брайан наткнется на достойного соперника, — и, уж конечно, не думала, что им станет человек. Для Брайана, наверно, это было то же, что удариться о кирпичную стену. Он пошатнулся и потрясенно отступил, а Натан продолжал надвигаться на него, прекрасный и смертоносный. Он ударил Брайана в лицо, снова заставив пошатнуться. Вампир, однако, быстро пришел в себя и ринулся вперед.
На мгновение все застыло — ни один из них не мог нанести удар. Но потом Натан метнулся вперед, схватил Брайана за рубашку, шмякнул о дерево и ударил кулаком — раз, другой. При этом голова вампира снова и снова билась о ствол, и после третьего выпада он распростерся на земле. Мы потрясенно смотрели друг на друга.
— Нужно уходить, — сказала я. — Вот-вот появятся остальные. Моя нога почти в порядке.
— Он мертв?
— Пока нет, но умрет, когда взойдет солнце. И то же самое будет с нами. Нужно где-то спрятаться до наступления следующей ночи. Немедленно.
Натан не двигался, и я осознала, что он в шоке — от того, что только что совершил и что еще может делать.
— Ты и теперь останешься со мной? — спросила я, внезапно испугавшись.
«Я ненавижу их, — говорил он, — действительно ненавижу их. Если бы я имел возможность убить всех вампиров в мире и вернуть прежнее положение дел, я так и поступил бы…»
Натан достаточно ясно дал мне понять, как относится к моей расе. Одно дело сказать в пылу сражения: «Конечно! Преврати меня в убийцу вампиров!» — и совсем другое осознать, чем это обернется впоследствии. И с кем ты теперь связан.
Постепенно он начал приходить в себя и повернулся ко мне. Затем протянул руку и обхватил меня за шею. Его пальцы источали тепло, однако меня пробрал озноб. Все мое тело хотело его, но одновременно я только сейчас в полной мере осознала, что сделала. Создала человека, способного убивать вампиров. Человека, способного убить даже меня саму. И чувствуя его руку на своей шее, понимала, что теперь он сильнее, чем я. Он мог уничтожить меня и продолжить беспощадную бойню, истребляя кровососов одного за другим, даже думать забыв о равенстве рас и лучшем мире.
Время остановилось. Теперь все зависело от его выбора. Рука чуть сильнее сжала мою шею, потом скользнула вверх и обхватила меня за подбородок. Он поцеловал меня, и, когда наши губы слились, я почувствовала, что сила моего инициирующего укуса снова пульсирует между нами. Я обняла его, ощущая, как нарастает жар наших тел. Никогда в жизни не испытывала ничего подобного. Наконец мы оторвались друг от друга, чувствуя головокружение и необычайный прилив энергии.
— Это было… здорово, — сказал он.
Я сглотнула.
— Я не знала, что и это часть пророчества.
— Пророчество тут ни при чем, — ответил он, лаская пальцами мое лицо. — Это все мы сами.
— Мне казалось, ты ненавидишь вампиров?
— Ты вела себя со мной не так, как остальные вампиры. И даже не так, как большинство людей.
Наверно, это был наибольший комплимент, который он мог сделать. Сердце затрепетало в груди. Мне хотелось снова поцеловать его, но неумолимо приближался рассвет.
— Так что ты решил? — Я должна была убедиться, что могу доверять ему и сейчас, когда он обрел силу. — Останешься со мной?
— Мы же с тобой связаны, помнишь?
— И ты…
— Связаны, Люси, — твердо повторил он. — Жизнь с жизнью. Смерть со смертью.
Больше я вопросов не задавала.
— Тогда пошли. Солнце вот-вот взойдет.
— А луна, наоборот, заходит, — пробормотал он. — Сколько еще до следующей голубой луны? До твоего дня рождения?
— Восемь месяцев.
— Тогда нам лучше поторопиться.
И рука об руку мы вместе ушли в ночь, чтобы сделать этот мир лучше.

Нэнси Холдер
«Изменившиеся»

Вампиры вторглись в Нью-Йорк той ночью, когда Джилли исполнилось шестнадцать. Она прохаживалась перед клубом под названием «Ватами», дожидаясь Эли, и изнывала от любопытства, пытаясь угадать, что же он ей купил. Он опаздывал, и она была уверена, что виноват в этом Шон: наверняка тот не захотел идти, потому что это день рождения Джилли, а Шон ее ненавидит. Но Эли его заставит, и они явятся вместе, и она заново будет задаваться вопросом, почему Эли не может любить ее так же сильно… и как он вообще может любить кого-то, кому она не нравится?
А потом будто с неба свалились целые орды чудовищ — с бледными лицами и налитыми кровью глазами. Они набросились на людей, стали хватать их и разрывать глотки всем подряд — танцорам, пьяницам, барменам, а еще трем ее лучшим, вернейшим друзьям: Терренсу, Майлзу и Диего.
Она сама не поняла, как ей удалось выбраться оттуда, но она позвонила сперва Эли, а потом своим родителям. «Услуга недоступна, услуга недоступна, бип-бип-бип…» Ни текстовых сообщений, ни выхода в сеть — никакой тебе долбаной связи.
Джилли Степанек недавно приехала из Бронкса, а теперь расслаблялась, собираясь поступить в Нью-Йоркский университет на отделение кинематографии и ожидая, когда будут присланы копии ее выпускных оценок. Она относилась к неоготам, расхаживала в викторианско-эдвардианских нарядах, делала макияж в бледных тонах и любила стимпанк — но теперь она стала просто одной из перепуганных девиц, ищущих спасения от монстров. Прежде чудовища населяли ее голову, и к этому она привыкла; но теперь они оказались снаружи, в реальности, и прямо-таки дышали ей в затылок.
Никто из вампиров не пожелал сделать заявление и объяснить, на кой черт они захватили все пять районов Нью-Йорка, словно банда террористов. Не были выдвинуты какие-либо требования, не велись переговоры — вампиры просто убивали, и все. Первыми их жертвами стали бездомные, и всего за неделю их высосанные досуха тела усеяли улицы Манхэттена, Сохо и Гринич-Виллиджа. Насколько Джилли могла судить, никто из них после этого не поднялся, чтобы в свою очередь стать вампиром. Возможно, все фильмы ошибались на этот счет; возможно, когда вампиры убивают тебя, ты просто умираешь.
У вампиров были охотничьи животные, похожие на соколов: они сидели на бледных руках своих хозяев, вцепившись когтями, из-под когтей сочилась кровь и брызгала наземь, но не было заметно, чтобы вампиры от этого страдали — то ли они не чувствовали боли, то ли им это нравилось. Возможно, это казалось им своеобразной лаской. Чудовищные псевдоптицы почти целиком состояли из крыльев и головы, и у них были огромные белые лица с налитыми кровью глазами и зубами, что постоянно издавали клацающий звук, будто заводные игрушки.
Птицы кружили в ночных облаках и пикировали, разрывая городских голубей в клочья. Эта бойня продолжалась несколько ночей, после чего небеса оказались целиком в их власти. Еще через пару ночей на острове Манхэттен не осталось диких собак.
На третью ночь после дня рождения Джилли вампир набросился на ее отца и убил его; они кинулись прочь из дома, но охотничья птица настигла ее мать. Джилли кричала маме, чтобы та бежала быстрее, о боже, быстрее же! — но птица спикировала женщине на затылок и принялась долбить ее клювом и рвать когтями. Мать рухнула; ее глаза были открыты, но она ничего не видела. Кровь из разорванной шеи хлынула на тротуар под фонарным столбом, и выглядело это так, как будто ее тень вытекала из тела.
Джилли переждала, спрятавшись в кустах, а затем побежала в другую сторону, как была — в одной черной сорочке, в чем-то из белья, ботинках и длинном черном пальто, которое купила на гаражной распродаже.
Она пыталась добраться до городского дома Эли, но целые кварталы взрывались прямо перед ней, а другие вспыхивали пламенем, словно бумажные фонарики. Рыдая и ловя ртом воздух, она снова и снова звонила ему, набирала сообщения трясущимися руками. «Услуга недоступна, услуга недоступна, бип-бип-бип»…
Описывая широкие круги по улицам, она металась, чтобы обойти пожары, а дым клубился тучами, в которых носились чудовищные птицы, и над головой раздавалось клацанье их зубастых клювов.
За четверо суток, прошедших с ее дня рождения, улицы превратились в настоящие джунгли. Выжившие сделались злобными, как уличные собаки, те, которых сожрали вампирские птицы: они запасали пищу, а ради безопасного укрытия для сна или бутыли для воды могли убить. Джилли уже имела некоторый опыт бродячего образа жизни, приобретенный в ту пору, когда подсела на наркотики. Она прошла реабилитацию, и забота и любовь спасли ее, но старые уроки не забылись.
Избегая злодеев и безумцев, она украла тонны телефонов — или, возможно, просто взяла их, поскольку в магазинах не осталось никого живого, чтобы оформить покупку, — но связи не было ни в каком виде. Она сделалась просто одержима жаждой найти работающий телефонный аппарат — по крайней мере, это дало ей какое-то занятие помимо того, чтобы вечно прятаться и бежать.
Ее врач, доктор Роблес, обычно советовал Джилли расслабиться, не напрягать так сильно свой и без того усталый мозг. Он убеждал ее отказаться от любви к Эли, поскольку если человек гей, то он гей и вряд ли передумает, как бы сильно ей того ни хотелось.
Она безуспешно пыталась найти интернет-кафе, которое не выпотрошили бы вампиры, врывалась в офисные здания и пробовала включать тамошние компьютеры, но они все сгорели. Непонятно, как вампиры этого добились, но очевидно, что это была часть их замысла по захвату мира.
Джилли привыкла спать днем, в точности как вампиры, выбирая для этого самые солнечные места и накрывшись своим черным пальто, словно саваном. Не будучи католичкой, она приучилась молиться Богу на распятии, потому что распятия удерживали вампиров на расстоянии. Беглянка хотела помолиться в соборе Святого Патрика, но в его замкнутом пространстве оказалось слишком темно: она почти слышала, как вампиры шипят в боковых нефах. Ее губы обветрились и потрескались, а сама она заросла грязью, но надеялась, что Бог все же захочет ей помочь.
«Пожалуйста, Боже, пожалуйста, очень тебя прошу, Господи, сделай милость, ради всего святого, молю тебя, добрый Боженька, не допусти, чтобы Эли сгорел или попался в зубы демонам, аминь».
Оживленные некогда районы превращались в груды пепла, машины взрывались, и вампиры пировали над останками. А Джилли ковыляла сквозь все это, словно последняя жертва апокалипсиса. Она по-прежнему бродила в одиночестве и даже не пыталась найти попутчика или сама к кому-то пристать. Ее целью было отыскать Эли, чтобы умереть вместе с ним, если уж нет другого выхода.
В своем потрепанном одеянии злой феи она пробиралась между отчаянно пылающими строениями, синяя краска ее волос выцвела на солнце и скрылась под слоем грязи. Всем встречным она совала фотографию Эли, которую всегда носила в кармане пальто.
«Нет, Джилли, не видели, не встречали, не попадался, прости, девушка, не знаем такого, извини… неудачница».
Она все ждала, что пожары прекратятся, — когда-нибудь ведь закончится все, что может гореть. В воздухе висел омерзительный запах паленого — будто кто-то поджаривал протухшие хот-доги; дым забивал ей легкие и оседал на коже. К пятому дню после ее дня рождения она так устала, что едва могла вздохнуть, но почти благословляла свое изнеможение: возможно, она вскоре умрет, и тогда все это закончится. Среди прочего, в ее новые привычки вошло постоянно идти прочь от дурного запаха. Она была опустошена физически и духовно, от нее осталась одна шелуха. Если вампир попробует высосать ее кровь, то, вероятно, не обнаружит в жилах ничего, кроме красноватой пыли.
Она действительно считала, что ей пришло время умереть. Она думала о своих родителях, о друзьях, но, главным образом, об Эли Штейне. Он стал ее первой и единственной любовью — еще до того, как она поняла, что он гей. И теперь она все еще любила его, и всегда будет любить, неважно, какой любовью.
«Мысли-мысли, прочь от меня, погодите зудеть до другого дня…»
А он сходил с ума по Шону, и иногда она надеялась…
Нет, она не могла этого желать. Если ей хотя бы в голову придет молиться, чтобы что-то случилось с Шоном…
«Ты злая, Джилли, и заслуживаешь смерти».
Укрывшись своим пальто, она заснула и видела во сне Эли — и Шона. Летом после окончания десятого класса она именно так их и воспринимала — как Эли-и-Шона, словно одно целое, каким она сама надеялась стать вместе с ним. Когда Эли нашел свою вторую половинку, они приходили к ней домой почти каждый день, поскольку там могли держаться за руки.
Как любые другие мальчишки-подростки, они хвастались умением кататься на скейте и проходить видеоигры и при этом флиртовали между собой и сидели на диване в обнимку, когда мама Джилли приносила им газировку и горячие тосты с сыром. Их поражало и несказанно радовало понимание, которое они находили в этом доме. Его терпимость взросла в суровой борьбе, выигранной решительными родителями Джилли: они ведь не отказались от дочери даже после того, как она сбежала с байкером, обрила голову и заявила психиатру, что у нее в ладонях нет костей.
Теперь весь мир охватило новое безумие. Каждую доступную поверхность украшали надписи вроде «вампиры сосут», а люди взахлеб делились добытыми крайне противоречивыми сведениями. Вампиры неразумны — или они крайне умны. У них есть вожак, и они действуют по плану — или у них полная анархия, и все происходит совершенно стихийно. Они соблазняют вас мрачной чувственностью или набрасываются, словно звери, без малейших ухищрений. Это как-то связано с глобальным потеплением; они террористы. Эту напасть создало правительство.
Джилли видела множество вампиров. Белолицые и оскаленные, они проносились по улицам и выглядывали из окон, напоминая Уилла Смита в жуткой компьютерной обработке. Она не понимала, как ее до сих пор еще не убили, — ведь она такая неудачница. Но в одном была уверена наверняка: они больше похожи на людей, чем на животных, только на очень злых людей. Их птицы атаковали бездумно, но сами вампиры слушали музыку и угоняли мотоциклы, просто чтобы покататься, и оставляли в живых персонал подземки, поэтому поезда продолжали ходить. Но так или иначе, этот мир был уже почти мертв.
После очередного случая, который едва не стал в ее невезучей жизни последним — вампир показался из-за угла прямо перед ней, и она, развернувшись, бросилась бежать изо всех сил, — она разразилась рыданиями, от которых ее тощий живот почти сводило судорогой. И тогда Бог, должно быть, уловил намек, или почувствовал себя виноватым, или что-нибудь еще в этом роде. И в конце концов Он — или Она, или Оно, или Они, чем бы это ни было, — совершил нечто похожее на чудо.
Пошел дождь. Сильный. Вода ручьями хлынула с небес, как будто пожилые дамы-ангелы взялись мыть свои крылечки. Потоки обрушились на крыши домов и верхушки деревьев, словно все слезы ньюйоркцев, словно вся кровь, пролившаяся из глоток мертвецов.
Дождь приглушил огонь и намочил ее пальто как раз в такой мере, чтобы она сумела проскочить сквозь огненный заслон и вынырнуть в каком-то адском ином мире. Все здесь было покрыто серым и мертвенно-белым пеплом: деревья, здания, брошенные машины, мостовые. Она тащилась по сугробам рассыпчатой смерти.
И там стоял он. Он там стоял…
Городской дом Эли. Некогда выкрашенный бирюзовой краской и с американскими флагами, а теперь перед ним на груде золы, похожей на странные зернистые листья, лежал перевернутый трехколесный детский велосипед, тоже запорошенный пеплом. Затем ей померещилась тень — что-то вроде бы шевельнулось за окном. Джилли долго смотрела туда, раз уж действительно добралась, но в глубине души не верила, что обнаружит здесь хоть какие-то признаки жизни. Ничто больше не двигалось, и она задумалась: а вдруг она сошла с ума, или умерла, или все это просто вообразила. К этому времени Джилли уже не сомневалась, что мертвые могут быть столь же безумными, сколь и живые. Она проковыляла вверх по ступеням крыльца, вздымая покров смерти, и едва не задохнулась в облаке пепла.
Она постучала, но никто не ответил, и тогда она распахнула дверь.
Эли и его отец стояли друг против друга в гостиной, где над пианино висел старинный гобелен, изображающий евреев при Массаде. Эли, с длинными волосами и отросшей бородкой, выглядел высоким и тощим. В толстовке с символикой Нью-Йоркского университета, которую ему подарила Джилли, он был похож на раввина левых взглядов. Мистер Штейн, в темно-синем свитере и почти черных брюках, остался все тем же мистером Штейном.
— Тупой гомик, — кричал он, — ты попросту умрешь там, снаружи.
— Заткнись! — заорал в ответ Эли. — Прекрати меня так называть!
— Эли, — прошептала она, стоя в дверном проеме. — Эли, это я.
Они оба обернулись на голос.
— Джилли!
Эли вскрикнул от радости, сгреб ее в охапку и притиснул к груди. Она казалась сама себе легкой, словно иссохший лист, и голова ее кружилась от счастья. Эли был жив. И в безопасности. И по-прежнему здесь, у себя дома, вместе с родителями.
— Боже мой, ты в порядке? — спросил он, а затем, прежде чем она успела ответить, добавил: — Ты видела Шона?
— Нет, — ответила она.
Он сник. И она, видя страдание на его лице, снова почувствовала себя едва ли не раздавленной.
На кухне его сухопарая, черноволосая, похожая на ведьму мать стояла у плиты, как будто бы ничего не изменилось. У них были электричество и газ, и от аромата горячей еды — лука, мяса — рот Джилли наполнился слюной. Она разревелась, и Эли обнял ее крепче, прижимая к себе. Его запах оказался таким приятным — таким чистым, почти непорочным.
Отец его вытаращил глаза и смерил Джилли строгим взглядом, давая понять, что она здесь незваная гостья.
— Я пыталась добраться сюда, — пояснила она. — Все горело. А потом пошел дождь.
— Дождь, — благоговейно повторил мистер Штейн, покосившись на гобелен.
— Теперь мы сможем поискать Шона, — объявил Эли.
— Не произноси этого имени, — отрезал мистер Штейн.
«Бога ради, что уж теперь об этом беспокоиться?» — хотела бросить ему Джилли в ответ, но вместо этого взяла ладонь Эли и прижала к своему подбородку. На руках у нее лежал слой грязи и копоти; интересно, на что она сейчас похожа? Скорее всего, на зомби.
— Я как раз собирался идти на поиски, — пояснил Эли, поднося к губам тыльную сторону ее ладони.
Он поцеловал костяшки ее пальцев, а затем прижал ее руку к собственной щеке. Его слезы смочили ее кожу, словно дождь.
— Он позвонил перед тем, как это случилось, из центра города. Не знаю, что он там делал. Мы поспорили. Я уступил.
«Разве ты не собирался встретиться со мной в клубе?»
Эли провел пальцами по лицу Джилли, и каждое его касание будто закрывало рану, оставленную в ее душе долгими днями и ночами. Никого на свете она не любила сильнее. Даже в могилу она ляжет, продолжая любить Эли Штейна.
— Разумеется, ты никуда сейчас не уйдешь. Посмотри на нее. Она похожа на покойницу.
Джилли никогда не нравилась мистеру Штейну. Не только потому, что в прошлом вела себя как безумная потаскушка, — она не была еврейкой, а к тому же ее семья предоставила Эли и Шону безопасное убежище, где они могли предаваться плотским мерзостям.
— Вам нужно починить дверь, — вспомнила Джилли. — Или хотя бы запереть ее.
— Я полагал, она заперта, — сообщил мистер Штейн и перевел взгляд на сына. — Ты ее отпер?
Он направился к двери, пройдя так близко к Джилли, что ей пришлось отступить на шаг с его пути. Взялся заручку — та со щелчком подалась.
— Сломана, — буркнул мистер Штейн и сурово воззрился на Эли. — Ты ее сломал?
— Папа, ну зачем бы мне это делать?
— Возможно, вампиры пытались прошлой ночью забраться внутрь, — осмелилась предположить Джилли. — Вам стоит повесить распятия. Они действительно помогают.
Мистер Штейн скрестил руки на груди.
— Это для нас неприемлемо, — буркнул он.
— Ужин почти готов, — со слабой улыбкой объявила из кухни миссис Штейн.
Интересно, и где ей удалось отыскать грудинку? Неужели у них все еще работает холодильник и там все есть?
«Мои родители явно сошли с ума», — взглядом сказал ей Эли.
Будучи лучшим другом Джилли, он имел некоторый опыт знакомства с душевными расстройствами.
Но она не улыбнулась даже тому, что они, как обычно, хором подумали одно и то же. В этом не было ничего смешного. Она уже не знала, кто безумен, а кто нет.
— Ты можешь принять душ, Джилли, — предложила миссис Штейн.
Для этого девушка слишком устала и ослабела, но немного картофельного пюре и кусок сыра, которые дала ей миссис Штейн, подкрепили ее достаточно, чтобы проковылять в ванную. Впервые за долгое время Джилли чуть меньше боялась оказаться запертой в тесном помещении; снять одежду, беззащитной встать под струи воды…
…а затем в ванной оказался Эли, тоже раздеваясь. Он забрался под душ и, всхлипывая, обнял ее. Она и сама расплакалась, стоя обнаженной рядом со своим лучшим другом, которому она не нравилась в том смысле, в каком он нравился ей; они цеплялись друг за друга и горевали вместе.
— Он там, снаружи, — пробормотал Эли. — Я уверен, что он там.
Она повернулась и откинулась спиной на его грудь. Казалось таким невозможным то, что она здесь. То, что она вообще вошла в их дом…
— У твоих родителей там, наверное, уже припадок, — предположила она, прикрыв глаза и наслаждаясь влагой, теплом и близостью Эли.
— Да ты что! Скорее всего, они пляшут от счастья. «Он там с девушкой! Он не гей! Он не гомик!» — довольно точно изобразил он голос отца, а затем мягко добавил: — А что с твоими родителями?
Она вздернула подбородок, подставляя лицо под струи воды. Ее молчание послужило ответом.
— О, Джилли. Джилли, боже, что произошло?
— Не могу об этом рассказывать. Ничего не говори. Я не смогу перестать плакать.
Он накрыл ее лоб ладонью.
— Скажу только, что они были очень добры ко мне. А в иудаизме добро живет вечно, — прошептал он.
— Спасибо.
Она снова облизнула саднящие губы.
Понурившись, он выключил воду, затем вытер Джилли полотенцем и принес аккуратно сложенную чистую одежду, оставленную его матерью в коридоре. Тренировочные штаны свободно болтались на ней и складками собрались у щиколоток. Черный свитер, никакого лифчика. Но какая теперь разница?
Он оделся, взял ее за руку и отвел к себе в комнату. Там повсюду висели ее фотографии: школьные, с их первой постановки на Бродвее, с совместных прогулок в Центральном парке. Хотя портретов Шона было больше. Сначала появилось множество карточек их двоих, Эли и Шона, только что образовавшейся парочки; потом к ним прибавилась Джилли, когда Эли свел их вместе, — вот они гримасничают перед камерой, вот репетируют скетч, а вот и эта дурацкая поездка за автографами в «Запретную планету»… На каждой фотографии, где была она, Шон выглядел раздраженным. И как Эли этого не замечал?
Она растянулась на синем велюровом покрывале, чувствуя себя так, как будто только что выпустила из рук тяжеленную стопку книг. Ей казалось невероятным, что Эли все это время спал на замечательной кровати, в собственной комнате. А она даже не знала, стоит ли до сих пор ее дом. А вдруг она может вернуться туда, взять еще одежды, забрать ценные вещи и деньги?
Эли пойдет с ней. И по дороге они смогут поискать Шона.
Джилли задремала. Эли прижался к ней, обнял ее; каждый раз, когда она вдыхала, он выдыхал. Так у них было заведено прежде. Когда появился Шон, он принес с собой что-то новое; он буквально оказался глотком свежего воздуха. Даже саму Джилли очаровал парень-серфер, прежде живший в Лос-Анджелесе и знакомый с киношниками — эти связи могли бы ей помочь. Он рассказывал о том, как работают дублеры, он общался с каскадерами, а его дядя сдавал под съемки свой магазинчик со снаряжением для серфинга.
Но стоило ему убедиться в чувствах Эли, как он переменился. Она заметила, как это произошло. Эли — нет. Возможно, «переменился» — неподходящее слово; теперь он держался с ней холодно и равнодушно, и стало ясно, что на его помощь рассчитывать нечего. Но Эли этого не видел.
Шон, по сути, сам был своеобразным вампиром. Он высасывал все, что хотел. Выжал досуха друзей и одноклассников Эли, использовал их, чтобы создать себе положение, а затем наносил удар в спину и почти бравировал своей нечестностью: дескать, вам придется меня терпеть, я имею на это право! Джилли могла предсказать, когда он покажет себя с другой стороны. Ее мама обычно говорила, что им не следует относиться к Шону предвзято, поскольку ему многое довелось пережить. Любой парень, родившийся геем, страдал, поэтому они должны держаться с ним любезно, несмотря на то что он подонок. А Джилли угадывала за этими словами то, чего мама не произносила вслух: «Мы терпели твое дурное поведение. Добро пожаловать в реальный мир — тот, что вовсе не вращается вокруг тебя».
Больше ее мама ничего такого не скажет. Потому что она мертва. Но она никогда так не говорила, даже когда ее дочь совсем обезумела от наркотиков; она знала, что Джилли страдает.
Но как бы плохо ни было с Джилли, она не упускала возможности помочь Эли стать еще лучше, насколько это вообще возможно.
— Боже, как я рад, что ты здесь, — прошептал он, потершись носом о ее затылок.
Она еще немного поплакала в его объятиях, но потом раздался негромкий стук в дверь.
— Время ужинать, — прошептала миссис Штейн.
Джилли страшно проголодалась, и запах пищи заставлял ее сжимать и разжимать кулаки. Но Эли заснул, так и не выпустив ее. Она попыталась придумать, как выскользнуть из-под его руки, не разбудив его, но решила, что не сможет, и осталась лежать. Ее плечо начало ныть. В животе урчало.
Пока она напрягала и расслабляла мышцы, пытаясь поддерживать кровообращение, до нее донесся звук — это плакала миссис Штейн, и ее сдавленные рыдания вновь растревожили Джилли.
— Никто нам не поможет! — причитала миссис Штейн. — Никто.
Джилли, голодная, отчаявшаяся и изможденная, вслушивалась в шелест дождя и представляла, как Нью-Йорк развеивается паром. Затем она позволила себе крепко заснуть, впервые с тех пор, как ей исполнилось шестнадцать.

Разбудили Джилли громкие голоса.
— Ты погибнешь! — вопил внизу мистер Штейн.
— Хватит кричать! — снова плакала его супруга. — Ты только еще больше оттолкнешь мальчика, как обычно.
— Что, оттолкну его? Ты разве не слышала, как он только что сказал? Он в любом случае уйдет!
Джилли застонала, пошарила по кровати в поисках Эли и осознала, что он уже встал. Его родители на свой лад пытались сказать ему, что они его любят и не хотят, чтобы он рисковал жизнью, покидая их дом. Она чувствовала то же самое. Ей не хотелось вылезать из кровати. Она знала Эли слишком хорошо и не сомневалась, что они отправятся в путь сразу же, как только она выйдет из спальни — может, успеют сперва поесть, — и прощание выйдет не слишком дружеским.
— Они просто винят тебя в том, что ты меня не исправила, — сообщил Эли, когда они вышли из дома его родителей.
Дождь лил по-прежнему. Мистер Штейн дал им длинные куртки с капюшонами и зонты. Похоже, ливень очистил небо от вампирских птиц, что могло сойти еще за одно чудо.
По крайней мере, они все же позавтракали перед уходом — вчерашней грудинкой и блинчиками. И благословенным кофе. На улицах она слышала рассказ о том, как один человек за последнюю чашку кофе в закусочной ударил другого ножом.
Она молчала, но не могла простить родителей Эли: они оказались настолько узколобы, чтобы разругаться с сыном и его лучшей подругой, в то время как могут никогда больше не увидеть их живыми.
На спине ее висел тяжелый рюкзак со сменной одеждой, шампунем, зубными щетками и пастой. Эли нес второй, потяжелее, набитый едой. На плече у него болталась сумка с фотографиями Шона: их было целых семь, на случай если кто-то на первых шести его не узнает. Шон отличался своеобразной внешностью: у него были миндалевидные глаза и длинный крючковатый нос на узком вытянутом лице. Так что милым симпатягой его не назовешь, а в их школе имелись и другие ребята-геи — если Эли хотел подобных отношений. И те ребята ничего не имели против Джилли, но, к несчастью, ему оказался нужен Шон.
Вот они добрались до небольшого сквера — того самого, где впервые поцеловались после ее дня рождения в восьмом классе. Тогда она была так взволнована и счастлива, что не спала всю ночь.
— Даже деревья сгорели! — Эли застонал.
Они пошли ближе друг к другу, держась за руки. Ее беспокоило странное ощущение собственной невесомости; казалось, если бы он не держал ее, порывы страха могли бы унести ее прочь.
Здания вокруг пылали, шипели и исходили паром под дождем. Станция подземки преградила им путь, но по обоюдному молчаливому согласию они обошли ее по широкой дуге. Темнота и замкнутое пространство — превосходные условия для вампиров.
Тени и силуэты мелькали в переулках, они шли посередине улицы, крепко сжимая ладони друг друга. Странное дело, но с Эли Джилли стало куда страшнее, чем было в одиночестве. Ей казалось, она не вынесет, если с ним что-то случится. Он так тревожился, что от него буквально исходил призыв «приди и возьми меня», обращенный к любому охотнику за легкой добычей.
Выудив из куртки сотовый, он принялся набирать номера, всякий раз прислушиваясь, но наконец что-то проворчал и убрал его назад в карман. Он откинул с глаз челку, она коснулась его щеки, и сердце дрогнуло. Эли отстраненно улыбнулся; она не сомневалась, что он рад ее присутствию, но больше всего хотел бы видеть рядом Шона.
В былые времена она часто вела с подружками долгие беседы о том, не вернется ли Эли когда-нибудь обратно к ней — ведь он два года считался ее парнем. Они все время целовались, но никогда не заходили дальше, поскольку были еще слишком юны. Затем они с Шоном нашли друг друга… или, скорее, Шон нашел Эли. Он переехал в Нью-Йорк и нацелился на Эли даже раньше, чем убедился, что тот гей. А потом Эли закатил Джилли речь на тему: «Мы можем остаться друзьями».
Только в их случае это правда. Они были отличными друзьями: думали одинаково, читали одно и то же. Он находил Нью-Йоркский университет замечательной целью и поговаривал о том, чтобы тоже туда поступить. Они оба терпеть не могли занятия спортом, в то время как Шона, спортсмена, это раздражало.
Он ни слова не говорил об этом Эли. Тот даже думал, будто Шон любит Джилли как сестру. По сути, он однажды употребил именно эти слова, когда она попробовала с ним обсудить больную тему. Но когда Эли не видел, Шон изводил ее множеством скрытых нападок — завуалированными угрозами и постоянными придирками. Он затевал ссоры непосредственно перед тем, как они должны были где-нибудь с ней встретиться — как вышло с «Ватами». Болтаться где-то в центре города, когда они собирались вместе праздновать, было очень в духе Шона, короля горькой гомосексуальности.
Эли отмел все это, отказавшись верить, и она больше никогда не поднимала этот вопрос. Она не хотела давать Шону повод к тому, чтобы поставить Эли перед выбором «либо она, либо я».
Когда они выбрались из зоны пожарищ, небо начало темнеть, и на Джилли нахлынула волна негодования. Ее усталое тело томилось по мягкой, чистой постели в доме Эли. Ей хотелось еще раз принять душ и целый год чистить зубы. Почему она должна рисковать собственной жизнью или жизнью Эли ради кого-то, кто ее ненавидит?
Она все пыталась представить, какой станет жизнь, если они найдут Шона.
— «Ватами». Клуб, — вдруг предположила она раньше, чем успела понять, что делает. — Может, он направился туда.
Эли посмотрел на нее.
— Он не собирался идти. И он бы сперва зашел ко мне домой или попытался бы найти меня через наших приятелей.
Да, у них имелись и другие приятели-геи, завидовавшие им, поскольку их поддерживала семья Джилли.
— Ладно, забудь. Возможно, он в школе.
Эли вскинул брови и заулыбался.
— Не исключено. Здорово. Может быть, там устроили что-то вроде убежища Красного Креста. Джилли, ты гений.
И он обнял ее, а она подумала, что слишком умная, на свою беду.
Прежняя Джилли, еще не прошедшая реабилитации и свободная от всяких ограничений, скорее всего, не стала бы подавать идеи для отыскания Шона. Но нынешняя Джилли была хорошей и милой. Возможно, поэтому-то он ее и не любит. Она недостаточно раздражительна. Может, ей следует измениться?
«Но он не способен стать другим, — напомнила она себе. — Он гей».
Уже почти стемнело. Находиться сейчас на улице было слишком опасно; она видела, как вампиры выскакивают из теней и утаскивают людей прочь, иногда с рычанием, иногда молча. Как-то ночью Джилли спала в универмаге рядом с незнакомой старушкой, а наутро от ее соседки остались только туфли. Девушка понятия не имела, почему ее саму не тронули. Возможно, им хватило старушки.
На улице в нескольких кварталах от школы они встретили человека по имени Бо. Он пошатывался на ходу и разговаривал очень медленно. Его лицо пересекал шрам, оставленный вампирскими клыками.
— Им нужно поесть, как только они меняются, — сообщил он им. — Вампир, пытавшийся меня убить, был совсем свеженьким. С ним пришел другой, тот, кто превратил его в вампира. Он смеялся. Мои друзья проткнули его колом. Они не рассыпаются прахом.
Затем он захромал дальше.
— Погоди! — крикнула Джилли. — Расскажи нам все, что ты знаешь.
— Новые хуже всего, — добавил Бо. — Они самые опасные. Совсем как маленькие змееныши.
Сумерки сгущались вокруг них вместе с дождем, и они заторопились к своей прежней средней школе. В ней горел свет, и в окнах двигались тени. В молчании Джилли и Эли пересекли улицу и юркнули под навес. Буквы названия украли, школьные новости отсутствовали.
Вход обрамляли кусты роз. Джилли не учуяла их запаха, но вид их, даже насквозь промоченных ливнем, приободрил ее. Двойные двери были изрисованы крестами — а с ними и окна со стенами. Кто-то успел написать на них «вампиры сосут» и «катитесь в ад, демоны».
У дверей несли дозор двое: преподаватель, которого звали мистером Вернией, и учительница английского, Мэри Энн Фрэнсис. Они крепко обняли обоих пришедших, расспросили о новостях и о пережитом, после чего пропустили внутрь.
Там стоял невероятный шум и воздух был очень спертым. Учащиеся, взрослые, маленькие дети, учителя — все суетились вокруг, гвалт почти оглушал. Люди, которые раньше ненавидели Джилли, подбегали и обнимали ее, плача и причитая о том, как они рады видеть ее живой. Она осознала, что им с Эли стоило как следует поесть, прежде чем прийти сюда. Если они раскроют свой рюкзак теперь, им придется делиться. Но разве делиться — это так уж плохо?
— Джилли, Эли, — приветствовала их директор, мисс Ховисон, заметив их в толпе. Под ее глазами темнели круги, лоб избороздили глубокие морщины. Она походила на скелет. — Слава богу.
Когда-то мисс Ховисон была против ее возвращения в школу после реабилитации. Но потрясения меняют людей.
Эли отмахнулся от любезностей и вытащил все свои фотографии Шона. Мужчины и женщины, двинутые компьютерщики и девицы из группы поддержки внимательно изучали каждую, прежде чем передать дальше, даже если лично знали Шона. Никто его не видел.
Джилли слишком устала, чтобы и дальше оставаться на ногах. Директор Ховисон заверила ее, что все двери и окна защищены крестами, а земля вокруг усеяна головками чеснока и облатками для причастия. Джилли задумалась, не размокли ли облатки от дождя. Сколько молекул святости необходимо, чтобы удержать чудовищ?
В спортзале было установлено несметное число раскладушек, и, разумеется, там же собрались волонтеры Красного Креста. Эли и Джилли сдвинули вместе две койки, припрятали под них рюкзаки и улеглись прямо в одежде. До того как попасть в дом Штейнов, ей приходилось ночевать в гораздо худших условиях. Эли коснулся ладонью ее лица.
— Я так рад, что ты здесь.
— Я тоже, — ответила она, но подразумевала «я так рада, что ты со мной».
Эли заснул. Она смотрела, как рассеянный свет ползет по его лицу, окружая сиянием; ей хотелось поцеловать его, но она боялась разбудить. Поправка: ей не хотелось, чтобы он проснулся и напомнил ей, что не любит ее в этом смысле.
Затем она услышала чей-то плач — приглушенный, как будто кто-то очень старался не шуметь. Она приподняла голову и увидела, что это мисс Ховисон.
Джилли медленно высвободилась из-под руки Эли, затем тихонько перекатилась на свою сторону, спустила ноги на пол и встала. Женщина сидела на стуле, глядя на ряды раскладушек, и вид у нее был такой, будто ее только что стошнило.
— Эй, — неуверенно окликнула Джилли, подойдя поближе, — мисс Ховисон!
— О боже, — прошептала та, опуская взгляд на собственные руки. — О боже. Джилли. Ты все еще здесь. Я надеялась…
Она отвернулась.
— Что? — переспросила Джилли.
Мисс Ховисон глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Ее била отчаянная дрожь.
— Мне нужно, чтобы ты на минутку пошла со мной.
— Что случилось?
— Просто… пойдем.
Директор не смотрела на нее. Джилли поежилась.
— Пожалуйста.
Мисс Ховисон поднялась и вышла из спортзала. Потолочные лампы дневного света горели. Джилли последовала за ней мимо тренерских кабинетов, а затем в раздевалку для девочек, мимо нескольких рядов шкафчиков, а затем через еще одну дверь в душевую.
— Она здесь, — прочистив горло, сообщила мисс Ховисон.
Затем отступила на шаг назад и захлопнула дверь между собой и Джилли.
Джилли попыталась сбежать.
Там стоял Шон, и он был вампиром. Все краски с его длинного, узкого лица исчезли. Его глаза казались остекленевшими, как у наркомана; но если бы он был наркоманом, она бы об этом знала.
Он сгреб ее в охапку, обнял, словно влюбленный; она чуяла его дыхание, воняющее гнилью. Холодным он не был — скорее комнатной температуры. Она совершенно оцепенела. Ее сердце пропускало удары. Она описалась.
— Я тоже рад тебя видеть, — ухмыляясь, заявил Шон.
«Она меня подставила. Выдала ему. Вот сука».
Взяв за плечо, он потащил девушку вперед; она кричала, захлебываясь рыданиями. Он с такой силой припечатал ее рот свободной мертвой ладонью, что она испугалась, как бы он не сломал ей передние зубы.
— Заткнись, — хихикая, прошипел Шон. — Всегда мечтал тебе это сказать. Заткнись, слышишь, заткнись!
Она продолжала хныкать, не в силах остановиться. Возможно, он это понимал и тащил жертву дальше, так и зажимая рот ладонью. Его ногти вонзились ей в руку и наверняка проткнули кожу, но она этого не чувствовала.
Он втащил ее в кладовку, где хранились принадлежности для уборки: метлы, швабры, большие бутыли моющих средств. Она завизжала из-под его ладони, и он отвесил ей сильную пощечину, затем толкнул к стене. Ударившись спиной, она задохнулась и села на пол.
Захлопнув дверь, негодяй оставил ее в темноте. Всхлипывая, Джилли подползла к двери и принялась колотить.
— Не смей, — прошипел он с другой стороны.
«Он хочет добраться до Эли, — подумала она. — О боже, он собирается превратить его в вампира. Вот для чего он здесь. А меня он отпустит?»
Но зачем бы ему? Он же король горечи. И она ни за что не бросит Эли.
Пошарив по стенам, она наконец нашла выключатель, и благословенный, чудесный свет зажегся. Ее рука кровоточила и уже начинала саднить. Она не была уверена, хочет ли что-нибудь чувствовать. Гадала, на что это будет похоже, когда он…
Дверь распахнулась настежь, и Шон снова вошел. Его глаза сверкали, а вид был совершенно безумный.
— Эли передает привет.
— Нет, — взмолилась она. — Не делай этого. Пожалуйста, Шон. Не изменяй его.
Шон моргнул, глядя на нее, затем расхохотался.
— Дорогуша, в этом и заключается любовь, ты не в курсе?
Она стиснула кулаки и прикусила костяшки пальцев. Он вскинул бровь.
— Я чую свежую кро-овь, — пропел он. — Твою. Она пахнет великолепно. Окажись ты одна в океане, со всех сторон собрались бы акулы, чтобы съесть тебя. Одна в лесу — и это были бы волки. Одна в городе — и это мы.
«Мы» — значит вампиры.
— Как… как это случилось с тобой?
Он не обратил внимания на ее вопрос.
— Я предлагаю тебе выбор, подружка. Кто из вас пройдет изменение: ты или он. Один из вас… это кровь в воде. — Он передернул плечами. — Я позволю тебе выбрать.
— Что ты сказал? — Она воззрилась на него.
— Боже, ну ты и тупая. — Он покачал головой. — Просто идиотка. Никогда не мог понять, почему он тебя любит.
Какое это имело значение, удивилась она, если его самого Эли все равно любил больше?
— А есть какая-то разница, что я выберу? — спросила она. — Я тебе даже не нравлюсь.
Конечно же, он превратит в вампира Эли и позволит ей умереть.
— Может, и нет. Может, мне просто интересно, что ты выберешь. Ему я предложу тот же выбор.
В немом ужасе она уставилась на него.
— Я сказал ему, что изменю тебя, если он меня об этом попросит.
Он скрестил руки на груди и откинулся спиной на дверь. Теперь он казался совершенно прежним — все тот же очаровательный серфер Шон.
— Ты же знаешь, что я предложу тебе изменить его, — ответила она.
В конце концов, ради чего ей жить? Она жила только ради Эли, а если его не станет…
— Скоро вернусь, — пообещал Шон, поворачиваясь к выходу.
— Зачем ты это делаешь? — спросила она.
Он только глянул на нее через плечо, как если бы она ему досаждала.
— Не понимаю, почему он так верен тебе. Он не любит тебя так, как любит меня.
— Но он любит меня, — проговорила она, осознавая. — Вот почему…
Теперь он повернулся и уставился на нее. Никогда в жизни она не видела ничего страшнее, чем его лицо сейчас. Джилли попятилась, отступила на шаг, еще на шаг — и врезалась в стену.
Он вздернул подбородок, распахнул дверь и вышел.
Она ходила по кладовке — подумывала о том, чтобы выпить моющее средство, пыталась ломать швабры и метлы, чтобы сделать деревянный кол, но ни одна из них даже не треснула.
«Вытащи нас отсюда, вытащи нас отсюда, — взмолилась она Ему — или Ей — или Им, рухнув на колени, — давай же, Господи, давай, прием…»
Дверь открылась, и Шон снова вошел, ухмыляясь так, словно наконец-то действительно получил то, что хотел. Все его лицо лучилось торжеством. Он даже казался выше. Опаснее. Готовым убить ее.
— Эли изменится, — объявил он. — Так я и думал. Вы оба сделали одинаковый выбор.
Она вздрогнула.
«Нет, он не стал бы».
— И ты станешь его первой пищей. Ты хоть раз видела только что переродившегося вампира? Все, чего они хотят, это высосать чью-нибудь кровь. Я тоже хотел только этого.
— Ты лжешь, — выговорила она. — Эли никогда не мог бы…
Или мог? Ведь он даже не спросил, хочет ли она покинуть дом его родителей, чтобы помочь ему искать Шона. Он подверг ее опасности ради своего возлюбленного. Он не любил ее так, как того. Влюбленные поступают иначе, чем друзья.
— Если тебе от этого станет легче, он страшно переживает, — презрительно усмехнулся Шон.
— Он возненавидит тебя за то, что ты заставил его пойти на это, — пообещала она. — Он никогда не простит тебя.
Джилли обращалась к вампиру — к вампиру, собиравшемуся ее убить. Вампиру-гею, намеренному превратить Эли в вампира-гея.
Ей казалось, реальность начала ускользать от нее. Этого не могло происходить на самом деле.
— Сейчас я за ним схожу, — заявил Шон, попытавшись улыбнуться, но без особого успеха.
В раздражении он с силой хлопнул дверью.
Она замерла неподвижно, словно одна из метел, которые ей не удалось превратить в кол. Сердце грохотало в груди, но она не понимала, как ей удается слышать этот стук, поскольку она немедленно подскочила к двери и принялась колотить в нее, визжать и умолять, чтобы ее выпустили.
Может быть, мисс Ховисон передумает, созовет всех людей из спортзала и спасет ее.
Или Шон откроет дверь, заключит ее в объятия и скажет, что был к ней так жесток, поскольку на самом деле любил ее, а не Эли. Что он лишь притворялся, будто бы любит Эли, чтобы быть к ней ближе. И что он не убьет никого из них, если Джилли этого не хочет.
А еще Шон скажет ей, что он сожалеет, их обоих можно изменить, и они продолжат жить как прежде, только лучше, словно Дороти, Железный Дровосек и Страшила.
Или Шон встретит по пути к Эли другого симпатичного парня, влюбится, изменит его и уйдет.
Эли сбежит, найдет ее, и они вместе выберутся из Нью-Йорка.
Она колотила в дверь, вспоминая ночь, когда Эли признался, что встретил кого-то другого, причем этот другой — парень, и плакал, поскольку не хотел причинить боль ей, своему лучшему другу.
— Я всегда буду любить тебя, всей душой и навеки, обещаю, — сказал он тогда.
Дверь открылась, и она попятилась от нее так быстро, как только смогла, ударившись локтем о ящик с моющим средством.
«Швырни его в них. Сделай же что-нибудь. Спасись».
Шон и Эли стояли близко-близко друг к другу. Шон приобнял Эли за плечи, а тот кутался в свою мешковатую куртку. Насколько она могла судить, он все еще оставался человеком. Челка падала ему на глаза.
Он смотрел в пол, как будто не мог поднять на нее взгляда.
— Нет, — прошептала она.
Но это должно было быть «да», он наверняка просил Шона изменить его. Шон вот-вот превратит Эли в вампира, а затем новое чудовище убьет ее.
Сердце Джилли разбилось. Она вновь балансировала на грани полнейшего безумия.
Шон шагнул к ней.
— Если тебе от этого станет легче, в процессе изменения ему будет больно, — пообещал он.
Голос его звучал непривычно искренне.
Он прикрыл дверь, и они остались втроем в тесной кладовке. Ее отделяла от них лишь пара футов.
Шон положил обе руки на плечи Эли и развернул его к себе. Слезы текли по щекам Эли. Он выглядел очень юным и испуганным.
Вампир запрокинул голову и зашипел. Из его рта выдвинулись клыки.
А Эли быстро запустил руку в карман куртки, выдернул оттуда косо отломанную деревянную планку…
«Да!..»
…глянул на Джилли…
«Да!..»
…и, когда Шон изготовился погрузить клыки в шею Эли, Джилли изо всех сил толкнула его в спину. Он наверняка предвидел это, наверняка догадался — но Эли воткнул в него кол, прямо в небьющееся сердце.
Шон уставился вниз на планку, затем поднял глаза на Эли. Кровь хлынула из раны на груди. Затем он коротко рассмеялся и послал Эли воздушный поцелуй. Горло вампира было полно его собственной крови.
— Сука, — булькнул он, покосившись на Джилли. А затем соскользнул на пол, словно мешок с мусором, — обмякший, безвредный.
Эли и Джилли смотрели на него. Оба молчали. Она слышала тяжелое дыхание Эли.
Затем Эли сгреб ее в охапку и поцеловал. Поцеловал ее!
Они цеплялись друг за друга, стоя над мертвым вампиром. А затем Эли бросился на тело Шона, стал обнимать и целовать его.
— Боже мой, Шон, — причитал он. — О боже, о боже! Джилли!
Он потянулся за ее рукой и заплакал. Она сжала его ладонь, потом обняла.
Когда он умолк, она попыталась встать. Надо было посмотреть, нет ли поблизости еще вампиров, проверить, как там мисс Ховисон и остальные, но он держал ее слишком крепко, и она ни за что на свете не отстранилась бы от него.
И за Шона он тоже держался крепко.
— Не могу поверить, — пробормотал он хриплым от рыданий голосом. — Каким же злым он был!
— Я знаю, — отозвалась она. — Он всегда был…
— Шона там уже не было. Когда ты меняешься, вампиризм заражает тебя и крадет твою душу. Тебя там уже нет. Ты мертв.
На кончике его носа повисла слезинка.
— Шон любил тебя, Джилли. Он говорил мне об этом каждый день по миллиону раз. Он так радовался тому, что ты мой лучший друг.
Она начала было говорить: «Нет, он меня ненавидел», но внезапно поняла — это его способ справиться с ситуацией. Теперь он будет верить, что тот Шон, которого он знал и любил, никогда бы не заставил его убить своего лучшего друга.
Джилли положила ладонь ему на макушку и вдруг вспомнила гобелен в гостиной его родителей, изображающий евреев при Массаде. Это было важнейшим событием в иудейской истории, когда оказавшиеся в безнадежном положении еврейские воины предпочли кинуться вниз с утеса, но не принять римский закон. Мистер Штейн время от времени упоминал об этом, и порой Джилли задумывалась, не намекает ли он, что Эли лучше было бы покончить с собой, чем жить геем. И все же она не могла в это поверить, не в силах была даже предполагать такое. Жестокость мира взрослых сводила ее с ума. Невероятное безумие мистера Штейна, сурово осудившего собственного сына только потому, что тот не мог превратиться в гетеросексуального еврейского воина и отринуть осквернивший его грех неуместной похоти. По крайней мере, так сказал ей ее врач.
— Ты умна, и даже… слишком, — заключил доктор Роблес, ее спаситель. — Люди не меняются, Джилли. Они просто видят мир иначе, чем привыкли, и реагируют так, как им свойственно. Остальное зависит от контекста, от конкретной ситуации.
Доктор Роблес помог ей, потому что не пытался ее изменить. Поэтому и она никогда не пыталась изменить Эли.
Она глубоко вздохнула и подумала о своей безнадежной любви к нему. И тут что-то изменилось.
Ее любовь не была безнадежной. Она любила его, но эта любовь уже не разбивала ей сердце. Она просто была в нем.
— Шон так тебя любил, — сказала она. Потому что именно так могла ему помочь.
— Спасибо, — прошептал он. — Он любил и тебя тоже. И я люблю тебя, Джилли.
Он взглянул на нее снизу вверх, сломленный и павший духом — тот мальчик, с которым она целовалась в восьмом классе тысячу миллионов раз, пока ее губы едва не начали кровоточить.
— И я тебя люблю, — ответила она. — Я люблю тебя больше, чем собственную жизнь. И всегда любила.
Казалось правильным сказать это сейчас. Люди не меняются, и любовь не меняется тоже. В том, что связано с Эли, от контекста ничего не зависит.
— Спасибо, — повторил он.
Никакого смущения, никаких извинений; их любовь была тем, чем была. Одни в кладовке, вместе с мертвым вампиром, прячущиеся в школе, потому что остальной город захвачен чудовищами…
Она опустила голову ему на плечо, и он взял ее за руку, переплетя ее пальцы со своими.
— С днем рождения, счастливого шестнадцатилетия, — прошептал он. — Джилли, девочка моя.
— Спасибо, — отозвалась она.
Это был лучший подарок на все времена.
Некоторое время спустя они открыли дверь. Солнце зашло, и на миг ей показалось, что она слышит трель жаворонка.
Потом она поняла, что это сотовый Эли.
«Бип-бип-бип-бип. Это Бог, Джилли. Я снова на связи, аминь».

Рейчел Винсент
«Пиршество»

— Мне нужно петь. — Энди завинтила крышечку на флаконе темно-красного лака для ногтей. — Пойдешь со мной?
Она произнесла это небрежно, словно бы мимоходом, но за этой небрежностью я слышала скрытое отчаяние. Мучительный голод. Никто не способен слышать Энди так, как я.
Я замерла, уставившись на обратную сторону коробочки от нового диска, но не видя ее.
— Энди…
После того как в прошлый раз меня едва не затоптали, она сказала, что мне больше не придется таскаться с ней. Она поклялась, что больше не попросит об этом.
— Мне действительно это необходимо, Мэллори.
Устремив на меня умоляющий взгляд голубых глаз, она шлепнулась животом на кровать, но так, чтобы не задеть еще не высохший лак на пальцах ног.
— Ты только взгляни.
Она отбросила с лица длинные темные волосы и провела пальцем под левым глазом.
— С этими мешками я могла бы слетать в Китай, и у меня тряслись руки, когда я вчера пересчитывала кассу. И видишь, какие тусклые у меня стали волосы? Я чахну. Я это чувствую.
Вы знали, что сирены страдают от тишины? Это правда. И разговоры тут не помогут. Им бесполезно стоять посреди людного школьного коридора, впитывая слухом болтовню о секретах, вранье и общую суматоху. Сирена страдает от собственного молчания, когда оно длится слишком долго. И хотя я очень люблю ее голос, в тот миг я была бы крайне благодарна, если бы она ненадолго притихла.
— Ты не чахнешь. Ты просто ненавидишь считать и засиделась допоздна прошлой ночью.
А ее волосы были, как всегда, безупречны — густые и вьющиеся, с совершенно неестественным блеском.
— Ты говоришь совсем как Ти. — Она закатила глаза.
Как бы я ни любила Энди — мы были неразлучны с первого дня пятого класса, — я частенько жалела ее брата. Даже дружбу с ней можно считать практически работой с полной занятостью, так что я могла лишь предполагать, насколько должна досаждать нормальному парню двадцати двух лет обязанность держать в узде шестнадцатилетнюю сирену. В особенности если учесть, насколько Ти скромный и покладистый. Порой я удивлялась, как у них вообще может быть одна и та же мать.
Мужчин-сирен не бывает, и поскольку папа Ти был человеком, то и Ти тоже им оказался. Энди родилась сиреной, в маму, но мы знать не знали, кем или чем был ее отец. Ее мама так и не собралась хоть что-то пояснить, отделавшись обычным: «Без него тебе лучше».
Вероятно, ей было лучше и без матери тоже, поскольку, когда нам исполнилось по тринадцать и в Энди пробудился аппетит настоящей сирены, мама подбросила ее на квартиру Ти, и с тех пор ни один из них о ней не слышал.
— Послушай, все будет не так, как в прошлый раз, я клянусь. — Энди заправила за ухо блестящую прядь волос. — Я работала над сосредоточением. Над выделением из толпы одного человека. На этот раз все будет иначе.
Я запихнула коробочку от диска под ее тумбочку, села на ковре, скрестив ноги, и нахмурилась.
— Разве Ти не обещал взять тебя с собой на эти выходные?
— Да, но он и на той неделе говорил то же самое. Он просто не понимает. И даже если он вспомнит, дело закончится чем-нибудь поистине дурацким, вроде концерта самодеятельности в дешевом клубе. Слушатели на восемьдесят процентов состоят из стариканов, нацепивших банданы в погоне за модой.
Теперь пришла моя очередь закатывать глаза.
— Не думаю, что ты так привередничала бы, если бы действительно чахла.
Ей нужно питаться, чтобы выжить, это я понимаю. Но могла ли она на самом деле настолько и так быстро проголодаться?
Энди пожала плечами:
— Мне неловко питаться пожилыми людьми, они и без того достаточно близки к смерти. Кроме того, понадобятся три старушки, чтобы дать столько же энергии, сколько дает зрелое восемнадцатилетнее тело.
Ее глаза вспыхнули от возбуждения, а улыбка сияла просто заразительно. Но то, что мои синяки уже поблекли, не означало, что я успела о них забыть.
— В прошлый раз какой-то урод впечатал меня в скользящую стеклянную дверь, пытаясь подобраться к тебе поближе. Я не готова выдерживать очередной натиск, если ты опять увлечешься.
Она нахмурилась:
— Я же сказала, я работала над собой.
Я не ответила. Она села на кровати, скрестив руки на груди.
— Я умираю от голода, Мэллори. В крайнем случае я поеду без тебя, но мне действительно может пригодиться подстраховка.
Именно поэтому я всегда и таскалась с ней прежде — чтобы помешать Энди завести новых друзей. Или поклонников. Моя работа заключалась в том, чтобы встревать и затыкать ее, как только она получит достаточно пищи, но прежде, чем превратит кого-нибудь из слушателей — также известных как человекоэнергетики — в безнадежного наркомана или в пациента психбольницы. Этот миг обычно наступал между последними звуками общеизвестной песни и первыми нотами собственной мелодии Энди. Когда сирена начинает исполнять свои сочинения, пора убираться. Или, по крайней мере, затыкать уши всем присутствующим.
Я в особенности хорошо подхожу на роль ее подстраховки, поскольку песня сирены не способна зачаровать большинство нелюдей и пение Энди никак на меня не действует.
Ну, то есть это не совсем так. Ее пение ошеломляет меня. Красота ее голоса заставляет меня одновременно томиться и пылать от зависти. Но мои мозги не закипают, а чувства не хлещут через край в приливе безумной любви к ней, в то время как она медленно вытягивает жизненные силы жертвы. Энди не может мной питаться или меня зачаровывать. Я единственная, кто способен помочь ей остановиться, пока дело не зашло слишком далеко. Больше ей положиться не на кого.
Мы превосходная пара. Настоящие сестры поневоле.
— Кроме того, ты и сама хочешь развеяться.
Она снова усмехнулась, и я пожалела, что не могу противостоять ее улыбке так же, как голосу.
— Иначе нам светит бадья попкорна на домашнем фестивале ужастиков и пицца за полночь, если вдруг захочется авантюр.
Что ж, в этом заключалась доля правды. Лето уже наполовину прошло, а мы так и не нашли более увлекательного занятия, чем работа в забегаловках за минимальную плату. Мама вернется через несколько дней, и блаженству долгого сна по утрам придет конец.
Энди угадала мое решение по выражению глаз и ухмыльнулась, опережая мой ответ:
— Полагаю, мы могли бы еще разок повеселиться напоследок.

Понятия не имею, откуда Энди узнала о вечеринке. Возможно, от какого-нибудь парня на работе. Или на улице. Или из некой встроенной системы отслеживания вечеринок, шепчущей в ее собственной голове. Так или иначе, но где-нибудь всегда что-нибудь происходит, а Энди непременно знает, как туда попасть, даже если для этого необходимо проехать пол-Техаса.
Это первое правило выживания: никогда не ешь там, где живешь, и никогда дважды не кормись в одном и том же месте. Если людям всегда будет становиться плохо после того, как ты им споешь, рано или поздно кто-нибудь заметит. Особенно если не удастся списать это на похмелье, да и пищевое отравление годится только на один раз.
— Так что, это частная вечеринка? — уточнила я, когда Энди свернула с шоссе на узкую, хорошо мощенную дорогу в часе езды от нашего захолустного городишки. — И каков наш план? Ты собираешься попросту забраться на стол и запеть во весь голос?
Энди рассмеялась и чуть сильнее надавила на газ, поскольку ее возбуждение достигло пика.
— Это вряд ли. Хотя может сработать, если не найдется другого выхода. Предполагается, что там будет соревнование рок-групп.
Я убрала солнцезащитный щиток со стороны пассажирского сиденья и, глядя в освещенное зеркальце, подправила помаду. Мне не дано великолепия сирены; чтобы хорошо выглядеть, приходится постараться.
— Рок-групп? Серьезно?
Хотя она ни за что не призналась бы в этом в школе, Энди весьма прилично управлялась с пластиковой гитарой; она как-то играла против брата на деньги, когда у нее опустел кошелек. Ти, разумеется, не позволил бы ей петь, так что она выбрала гитару против барабанов и переигрывала соперника около семидесяти процентов времени, хотя они оба выступали на уровне «эксперт».
Но с микрофоном она была просто неподражаема.
— Полагаю, нам туда, налево. Готова?
Я кивнула, и она медленно затормозила в конце ряда машин, выстроившихся вдоль улицы. Ее тени для век с блестками искрились в свете фонарей над нашими головами.
Выйдя из машины, я услышала звук, сочащийся в ночь из дома перед нами: тяжелый ритм баса с резкими гитарными риффами и яростным отрывистым текстом. Часы на приборной доске показывали, что уже минуло одиннадцать, но вечер казался едва начавшимся, и внезапно у меня голова закружилась от возможностей, хотя я-то приехала сюда не кормиться. В любом случае маловероятно, что я найду себе подходящую пищу на какой-то случайной вечеринке: мои умения труднее определить, а аппетиты куда сложнее утолить, чем голод Энди. Но я разделяла ее предвкушение. Быть с Энди — всегда удовольствие. Даже когда не поет, она источает уверенность и дышит обаянием. Людям хочется ее радовать, и я не исключение.
Болтая, мы прошли по тротуару к ярко освещенному дому на углу. Я держала Энди под руку и чувствовала себя могущественной и по-своему прекрасной. Выпью чего-нибудь, станцую пару танцев, а потом забьюсь в угол и буду наблюдать за выступлениями, пока она кормится. А затем мы, вновь оставшись вдвоем, по пути домой обсудим все происшедшее.
Энди пить ни к чему, она и так уже изнемогает от предвкушения. А когда она споет и насытится, то осоловеет от человеческой энергии, но физически останется трезвой. И зачем я вообще ей возражала? План удачный, а мы смотримся просто замечательно. Все будет отлично. Даже лучше, чем отлично.
Моя подруга нажала на кнопку звонка. Правая створка входной двери распахнулась, и за ней обнаружился парень в футболке студенческого братства — с темными волосами, широкими плечами и пластиковым стаканом пива в руке. Окинув взглядом сперва Энди, а затем меня, он вытаращил глаза, отступил на шаг в сторону и жестом пригласил нас войти.
— Не хочешь узнать, кто мы такие? — полюбопытствовала Энди, когда мы прошмыгнули мимо него, и, честное слово, она уже негромко напевала.
— Больше, чем вы можете себе вообразить.
Он захлопнул дверь, и Энди уставилась на него пристально, словно змея перед броском.
— Я Энди, а это Мэллори.
Он прищурился и покосился на закрытую дверь.
— Сколько вам лет?
— Стукнуло восемнадцать на прошлой неделе, — солгала Энди, а затем мотнула головой в мою сторону. — А ее день рождения был в апреле.
Последнее было правдой, вот только исполнилось мне шестнадцать, а не восемнадцать.
Наш гостеприимный хозяин ухмыльнулся, словно гиена.
— Дамы, меня зовут Рик, и вы можете незваными заваливаться на мои вечеринки, когда захотите.
Рик провел нас сквозь просторное помещение, забитое людьми, которые танцевали, смеялись и пили, а затем на кухню.
— Могу ли я предложить вам выпить? — Широким жестом он указал на два стола, заставленных закусками и напитками.
Энди взяла газировку, я позволила Рику налить мне пива, а затем мы вышли обратно в зал как раз к началу новой песни.
— А что с игрушками? — спросила Энди, косясь на заброшенные инструменты, установленные в одном из углов.
— У нас тут соревнование. Хочешь сыграть? Мы запросто могли бы включить в программу и тебя…
Она делала вид, что раздумывает, а Рик тем временем подвел нас поближе к инструментам. Энди небрежно пожала плечами:
— Я могла бы попробовать, если мне дадут гитару. И еще я немножко пою.
Я едва не прыснула пивом на них обоих.
— Мы начнем сразу, как только мой младший брат привезет вторую ударную установку. Чтобы мы могли посостязаться.
Свободной рукой Рик изобразил удар по тарелкам.
— Запишешь меня? — попросила Энди.
Рик закивал, словно китайский болванчик, и принялся выводить ее имя в конце списка в большом желтом блокноте. Мы с Энди стали пробираться сквозь толпу танцующих. Ее взгляд скользнул по помещению, как будто изучая блюда на буфетной стойке.
— Видишь что-нибудь занятное? — спросила я.
— Вон он. — Энди вцепилась мне в руку. — Тот, в ковбойской шляпе и сапогах, у стены. Он выглядит так аппетитно.
Я пожала плечами и допила пиво, а затем поставила пустой стакан на столик.
— Говорят, внешний вид — главное в хорошей кухне.
— Именно.
— Я пошутила.
— А я нет.
Пока она в предвкушении любовалась на ковбоя, я вознесла небесам молчаливое благодарение за то, что не родилась сиреной. Я не умру, если не буду кормиться. Но не смогу и по-настоящему жить. Мое тело получало все необходимое, но душа изголодалась.
— Увидимся, когда все закончится? — пробормотала она, сверля взглядом намеченную жертву, словно тигр — сырое мясо.
Она уже забыла о моем присутствии, но лишь потому, что могла мне довериться: я остановлю ее прежде, чем она высосет несчастного парня досуха, словно какой-нибудь вампир. Наша система была проверенной и надежной, хотя и нельзя сказать, что мы выигрывали одинаково. Я получала возможность поразвлечься, выпить, а к тому же приобретала водителя, который довезет меня домой. Она обзаводилась предохранителем на крайний случай — гарантию, что ей не дадут убить всех в помещении, если она увлечется.
А это было не так уж невозможно. Нет предела тому, сколько энергии способна выпить сирена или как долго она может прожить в итоге. Даже получив необходимое, она никогда не пресытится и не достигнет приятного удовлетворения. Единственное, что может остановить пиршество сирены, это ее собственный контроль над собой. К несчастью, Энди еще не успела толком этому научиться.
— Я буду здесь… — шепнула я, но она уже упорхнула на другую половину зала.
Не менее успешно она могла бы улизнуть в другую галактику.
Моя подружка едва успела сказать «привет» своей ходячей закуске, когда входная дверь слева от нее распахнулась и на пороге встал высокий, худощавый молодой человек с темной щетиной на подбородке и набором пластиковых барабанов под мышкой — ножная педаль волочилась по земле за ним следом.
Толпа разразилась аплодисментами, крики «Эван!» взлетали повсюду, словно конфетти на параде. Рик взял у брата барабаны, кто-то протянул пришедшему пиво.
Энди и ее жертва последовали за Риком в угол зала, а там она, пока толпа суетилась вокруг, стала помогать подключать провода и настраивать звуковое окружение. Это явно считалось для местных обычным делом: напиться с парой сотен своих ближайших друзей и играть настоящие песни на поддельных инструментах. И Энди они приняли как одну из них, что несколько пугало. Но так случалось везде, куда бы мы ни пришли.
— Ты выглядишь так, как будто тебе нужно выпить.
Я подскочила, обернулась и обнаружила Звана — того парня с пластиковыми барабанами, — опирающегося на стену слева от меня. Я неловко улыбнулась, а он протянул мне прозрачный пластиковый стаканчик, наполовину заполненный льдом и шипящей газировкой, — вот только запах сообщил мне, что здесь напиток покрепче колы.
Не знаю, что еще туда намешано, но угощение я взяла. Не суть важно, на что надеялся этот охотник, вооруженный дешевой выпивкой и обаятельной улыбкой, — самым опасным существом в зале оставалась Энди, а я была невосприимчива к ее особому сорту яда, как бы отчаянно мне ни хотелось погрузиться в пение и забыть обо всем прочем.
— Спасибо.
Я глотнула из стаканчика, и дрянная водка обожгла мне горло. Напитки, которые мы таскали у Ти, бывали куда мягче. Но если учесть, что я несовершеннолетняя и незваной явилась на чужую вечеринку, мне следовало брать, что дают.
Эван кивнул и отпил из собственного стакана, разглядывая зал, полный извивающихся тел, как будто мы достаточно хорошо друг друга знаем, чтобы стоять рядом и непринужденно молчать.
Следующий глоток дался мне легче, поэтому я отважилась на третий. В этом заключался весь фокус: мне требовалось выпить достаточно много, чтобы не возненавидеть Энди, когда она начнет петь и тратить неизмеримый дар на людей, которые никогда не оценят ее по достоинству, но достаточно мало, чтобы я не смогла ее остановить, прежде чем ее пение станет чересчур опасным для их хрупких душ.
Обычно пары порций вполне хватало. Но пока я смотрела на то, как Энди смеется со своим ковбоем, помогая Рику пристроить на плечо гитарный ремень, зависть обжигающей волной прокатилась по моему позвоночнику. На этот раз двух никак не хватит. Поскольку, что бы там она ни говорила, я не нужна Энди так, как ей нужен этот ковбой. Сами по себе мы никогда не сможем обойтись только обществом друг друга.
Я осушила стаканчик, поморщившись от нового ожога, и Эван рассмеялся:
— Не новичок в этих делах?
Вместо ответа я протянула ему свой пустой стаканчик.
Он поставил собственный напиток на ближайший столик, где бутылка водки красовалась рядом с парой запотевших жестянок колы.
— Льда я не принес, но газировка холодная.
Он вскрыл одну из банок и до половины наполнил мой стакан.
— Я выпью это, в каком бы виде оно мне ни досталось, — заявила я и залилась румянцем, осознав, как это прозвучало.
Пока он наливал, с другого конца комнаты донесся смех Энди, и я чуть сильнее наклонила бутылку, обеспечивая себя большей дозой жидкого терпения и снисходительности. Мне понадобится их немало.
Но, как обычно, когда пару минут спустя Энди начала петь, я забыла о своей досаде, о зависти и заброшенности. Я растворилась в песне — в красоте мелодии, в поэзии текста. В превосходной форме ее рта, выговаривающего каждое слово. Гитарист запинался, а «ударник» звучал так, словно пытался битьем заставить барабаны повиноваться. Но Энди оставалась безупречной, совершенной.
На середине первой песни народ бросил танцевать, чтобы удобнее было слушать и смотреть на нее. Она пела «Верни меня к жизни» — гораздо лучше, чем сама Эми Ли. Звонче. Чище. Искреннее. А затем с легкостью перешла к бодрой песенке в стиле кантри о возмездии, постигшем мужа, который бил свою жену.
— Тебе нравится музыка? — спросил Эван.
Я с усилием моргнула и сосредоточила внимание на нем. «Как рыбе нравится вода».
— Похоже, что всем нравится.
Все глаза были прикованы к Энди. Остаток самодеятельной группы практически поблек на ее фоне. Она могла вытянуть песню и в одиночестве.
К тому времени, как пришел черед Пэт Бенатар с ее знаменитым «Сердцеедом» — должно быть, программу составила сама Энди, — Эван совсем умолк, с отсутствующим видом потягивая из того же стакана и постукивая пальцами по стене за своей спиной. Толпа снова принялась танцевать, кое-кто подпевал, но Энди их не замечала. Она уставилась на свою живую закуску, как если бы этот парень был единственным человеком на планете, а он пялился на нее в ответ, словно она изобрела секс и пообещала ему первому дать попробовать.
Но она не станет с ним спать. Она пришла утолить голод иного рода, и, когда она с ним закончит, он не сможет даже стоять прямо. А то более сложное действие останется для него недоступным еще пару дней, пока он вновь не наберет сил. Однако смерть ему не грозит. Энди должна кормиться, чтобы не зачахнуть, и она считает более гуманным где-то раз в месяц брать понемногу у разных людей, чем раз в несколько лет досуха высасывать кого-нибудь одного. Она и правда любит петь им — в конце концов, она все-таки сирена. Но не убийца.
— Она действительно хороша. — Эван указал на Энди опустевшим стаканом.
— Да, и ей это известно.
Он удивленно поднял брови — он явно не был в курсе, что мы пришли сюда вместе.
— А ты тоже поешь?
Я вздрогнула, и холодная, пустая боль запульсировала глубоко внутри меня, так глубоко, что никто другой не мог бы этого заметить. Никто никогда бы не понял, насколько мне больно. Кроме Энди. Она знала, но ничем не могла помочь.
— Увы, я совершенно, катастрофически бездарна. — Я выдавила из себя смешок, как будто меня вовсе не заботило, что подобная прекрасная музыка находится далеко за пределами моих возможностей и я не способна даже вообразить ощущения творца. — Я просто зритель.
Нужно добавить — отчаянно голодный зритель.
— О, у каждого есть талант, — возразил Эван, отвернувшись от Энди, чтобы посмотреть на меня. — Ты должна что-нибудь уметь.
Он ошибался в обоих вопросах. Но он смотрел на меня, а не на Энди, и это интриговало. Поэтому я ответила, хотя обычно не поддерживаю подобные разговоры.
— Нет, мне действительно не дается ничего, что требует творческих способностей. Талант просто… не течет в моей крови.
Я никогда не произносила более правдивых слов, но, судя по его усмешке, он решил, что я попросту скромничаю. Или пытаюсь продлить беседу.
— О, готов поспорить, мы можем найти что-нибудь, что тебе удается…
— Ну, у меня есть и сильные стороны. Просто они не выражаются при помощи музыкальных инструментов, красок, карандашей, кинокамер, глины или хотя бы папье-маше.
Улыбка Эвана стала шире, глаза его горели так, что пожарная сигнализация могла бы среагировать.
— Может, тебе просто нужна помощь, чтобы найти свои скрытые таланты.
— Может, и так…
Погоди-ка…
Я отступила на шаг назад, чтобы прочистить голову, и нахмурилась. Береженого бог бережет.
— Ты ведь не поешь? — уточнила я. — И не играешь в рок-группе?
— Не-а. — Он отставил пустой стакан. — Эти пластиковые гитары терпеть меня не могут, и я не слишком хороший вокалист.
Облегчение окатило меня волной, и я улыбнулась ему уже искренней.
— Прекрасно. Ты собираешься…
Но тут набор из трех номеров Энди подошел к концу, и толпа разразилась аплодисментами. Я обернулась посмотреть, как она прокручивает список песен на огромном плоском телеэкране, и едва не задохнулась от удивления. Ее глаза сияли — буквально излучали свет, — хотя никто, кроме меня, не мог этого видеть.
Ошеломленная, я привстала на цыпочки, выглядывая в море лиц закуску-в-сапогах, но в первых рядах толпы его не обнаружилось. И в последних тоже. Он в одиночестве сидел на диванчике у стены, весь бледный и в поту, все еще пялясь на Энди, как будто в прямом смысле слова не мог оторвать от нее взгляда. Он был совершенно зачарован и уже страдал, хотя, похоже, сам этого не осознавал.
— Мм… ты не подождешь минутку? — спросила я Эвана и, нырнув в толпу, смылась прежде, чем он ответил.
Она уже переступила границу безопасности, а я была слишком увлечена флиртом, чтобы это заметить. Но зато она еще не успела избавиться от группы, чтобы получить возможность петь соло. И когда она это сделает, тогда-то и начнутся настоящие неприятности.
— Ладно, это вызов только для вокалиста.
Хрустальный голосок Энди легко долетал до меня и без микрофона, и я застонала вслух.
— Пожалуй, я позволю этим ребятам передохнуть минутку, а пока спою одну из моих любимых песен, — объявила она, лучась улыбкой в сторону этих самородных талантов.
Наступал ее бенефис. Вот дерьмо!
Она уже воспарила слишком высоко, чтобы спуститься самостоятельно. Энди включит микрофон погромче, а дорожку голоса потише и с первыми тактами вступления начнет петь собственные слова, даже не осознавая этого сама. И, раз начавшись, ничем хорошим это не закончится.
Из первого ряда толпы я отчаянно замахала руками, чтобы привлечь ее внимание, но получила от певицы лишь улыбку шириной во все тридцать два ровных белых зуба и чарующий, сияющий взгляд.
— Энди, для одной ночи ты уже достаточно потискала микрофон, — заявила я, пытаясь не замечать сердитых взглядов, обратившихся на меня. — Дай кому-нибудь еще показать себя.
— Хочешь ее сменить? — окликнул Эван с дальнего конца зала, и я едва не умерла прямо на месте.
Но Энди лишь рассмеялась, и толпа рассмеялась вместе с ней. Дурной знак. Она уже завладела душами большинства из них, а не только своей закуски.
— Мэллори не может петь! — крикнула она и подмигнула мне, как будто оказала услугу. Спасла от натиска излишне преданных поклонников и их неуемного обожания.
— Энди… — начала было я, но она стряхнула мою ладонь со своего предплечья.
— Еще только одну песню, Мэл. Я знаю, что делаю.
Нет, она понятия не имеет, что делает! Я позволила ей зайти слишком далеко, и теперь она была в стельку пьяна человеческой энергией. И где ее хваленое умение сосредоточиться на одном слушателе? Как насчет обретенного ею чудесного самоконтроля?
Энди щелкнула кнопкой на контроллере приставки, а затем сменила его на микрофон, когда из динамиков по всему залу хлынула музыка. Она покачивалась в такт, и толпа покачивалась вместе с ней.
Я в отчаянии огляделась по сторонам, выискивая вилку, которую можно было бы выдернуть из розетки, или динамик, который можно было бы отключить. Но это не остановило бы Энди. Она столь же успешно справилась бы и а капелла, а если толпу зацепило достаточно сильно, они даже не заметят отсутствие музыки. Мне требовалось найти способ отвлечь их внимание от Энди, поскольку в этом случае она петь не станет — не будет смысла.
Я рассмотрела возможность «нечаянного» столкновения с огромным телевизором, но у него был плазменный экран — слишком дорого обойдется возмещать ущерб. Может, динамики? Нет — даже если один из них заткнется, этого не хватит, чтобы остановить Энди.
Затем мне попалась на глаза приставка PS3, жужжащая на полке за телевизором. Превосходно. Дороговато, но все же мне не придется потом целый год запихивать котлеты в гамбургеры и подсаливать картошку фри. Оглядевшись, я заметила на тумбочке забытый кем-то стакан и небрежно подхватила его. Энди как раз пропела первые слова. Пока она держалась оригинального текста, но я знала по опыту, что вскоре все изменится.
Невзначай сдвинувшись поближе к полке, я споткнулась на ровном месте и пролила чье-то теплое пиво прямо на работающую консоль, специально позаботившись о том, чтобы жидкость плеснула в дисковод.
Телеэкран мигнул и потух, а приставка зашипела и задымилась.
Все взгляды обратились ко мне, и голос Энди угас в болезненной тишине. Рик потряс головой, приводя в порядок мысли, а затем бросился к месту происшествия. Его лицо пылало то ли от спиртного, то ли от гнева. А может, от того и другого сразу.
— Черт подери!
— Прости!
Я неуверенно села, изображая более глубокое опьянение, чем на самом деле. Энди бросала на меня гневные взгляды, но я не обращала внимания. Сияние в ее глазах медленно меркло. На нее уже никто не смотрел. Никто ее не слушал.
Сейчас она ненавидит меня, но позже будет благодарна.
— С тобой все в порядке?
Сильная рука подняла меня на ноги, ухватив за плечо, и я оказалась лицом к лицу с Эваном, который выглядел скорее смущенным, чем встревоженным. Он видел, как я смылась и, возможно, как я забрала со столика чужой напиток. Я выставила себя либо пьяницей, либо саботажницей.
— Да. Извини. Я просто… потеряла равновесие.
— Она испорчена, — простонал Рик и в отчаянии вскинул вверх руки.
Толпа разочарованно зашумела.
Я подавила дрожь ликования, втайне гудящую во мне, и с облегчением отметила, что гнев уходит с лица Энди. Она потрясла головой, затем нашла меня взглядом и вопросительно изогнула бровь.
Я кивнула. Да, я помешала ее песне и испортила консоль Рика. И все ради того, чтобы спасти ее шкуру.
— Я за это заплачу, — тихонько добавила я, когда Рик выдернул устройство из сети.
Деньгами Энди. Все это из-за нее, и она может хотя бы покрыть ущерб.
Рик взял консоль под мышку.
— Подождем, пока она высохнет, а там посмотрим. А пока я могу либо подобрать диск… — Он отыскал взглядом Эвана, и лукавая улыбка растянула его губы. — Либо поставить на это место моего братца.
— Эвана! — выкрикнул кто-то из толпы, и несколько голосов вторили ему.
Затем вперед вышел кто-то с акустической гитарой. Эван закатил глаза, словно собираясь отказаться, но гитару взял без промедления, и я не могла не заметить, как вспыхнули его глаза. Это был вполне человеческий блеск, не такой сильный или пугающий, как у Энди, но отражал он истинную страсть.
— Никуда не уходи, — шепнул он, скользнув ладонью по моей руке. — Я просто спою пару песен.
Онемев, я кивнула, хотя Энди уже волокла меня в сторону двери.
— Идем, — прошипела она, переводя взгляд с меня на Эвана и обратно.
Я снова кивнула. Нам стоит уйти, пока он настраивается, роняя отдельные ноты, словно первые капли дождя на выжженную засухой землю. Мне не следует рисковать, слушая его. Одна беда сегодня уже едва не стряслась, и этого достаточно.
Но затем он начал играть по-настоящему, и ноты уже не просто падали, словно капли в лужу. Они текли, подобно потокам звука. Они наполнили мое пустое сердце и эхом отозвались в моей гулкой душе. Я истомилась по этому звучанию. По этим нотам. По рукам, которые играли так, как будто в музыке не было ничего особенного, в то время как они были всем и составляли весь мой мир.
Я замерла, схватившись за дверной косяк по дороге к выходу. Энди тянула меня за другую руку, но я почти не замечала и не слышала, как она шепчет мое имя.
— Я хочу послушать… — пробормотала я, уже растворяясь в звуке.
Потом Эван запел, и подруга попросту для меня исчезла.
Его голос был резким. Скрипучим, как если бы звук причинял ему боль, вырываясь наружу. Я пила его, утоляя отчаянную жажду, и никогда прежде не пробовала ничего столь чудесного. Он назвал себя не слишком хорошим вокалистом, но ошибся. Или же солгал. Простой скромностью такого самоуничижения не объяснить.
Его голос был чистой эмоцией, смелой и яркой. Мне хотелось сбросить одежду и плескаться в его голосе. Закутаться в него. Носить его. Дышать им. Жить им. Песня заполнила меня до краев, так что впервые в жизни я поняла, насколько пуста я была прежде, насколько скучна и уныла. Я не умела издавать подобных звуков. Не могла рождать ноты пальцами или горлом. И я не представляла, как теперь, услышав его, смогу жить без этого звучания вокруг меня и во мне. Без пения. Без того, чтобы он создавал эту прекрасную, болезненную музыку для одной меня.
— Мэллори!
Энди вновь настойчиво дернула меня за руку.
— Только одну песню. — Я затащила ее за собой обратно в дом. — Я в силах выдержать одну песню. И ты мне должна.
Едва отважившись отвести взгляд от Эвана, я сердито посмотрела на нее. Похоже, в этот миг мои глаза яростно пылали. Я не умею принуждать, словно банши, или зачаровывать, как сирена. Но я на все пойду, лишь бы вернуться к Эвану и снова услышать песню. Я нуждалась в ней. Несомненно, я умерла бы, если бы ее лишилась.
— Одну песню. Потом я уволоку тебя отсюда за волосы, если потребуется, — отрезала она.
Энди была в ярости. Отчего — потому что кто-то другой пел, впитывая чужое внимание? Или потому что я хотела послушать, как поет кто-то другой?
— Отлично.
Хотя я даже не была уверена, что она сказала дальше. Я не расслышала ее слова за….. голосом Эвана.
Я не помню, как протискивалась обратно сквозь толпу. Не помню, как толкалась, пихалась и отдавливала ноги. Но внезапно я оказалась там, и он сидел на стуле ударника с прекрасной акустической гитарой на колене. Она пела для него так же, как он пел для меня. Его пальцы скользили по ладам, и он перебирал струны без медиатора. Его голова покачивалась в такт ритму, который он создавал из ничего.
Вокруг меня танцевали люди. Они раскачивались, и вздрагивали, и хватались друг за друга в ритме его болезненной мелодии. Мне тоже хотелось танцевать — мне нужно было прочувствовать эти ноты, — но я ни за что бы не испортила его песню своей неуклюжестью.
А потом Эван поднял взгляд и увидел меня. Он улыбнулся, и глаза его снова вспыхнули ярче, чем прежде, и внезапно у меня в душе потеплело.
Его пальцы порхнули по струнам, и тоскливая, беспокойная мелодия углубилась, назрела, сосредоточилась и усложнилась. Его голос выхватывал новые слова из воздуха между нами. Это были его стихи, но и мои тоже. Я не смогла бы их спеть. Не смогла бы их даже написать, но он исторг их из меня. И вернул их мне.
Они принадлежали нам обоим.
И я внезапно поняла.
Эван не был похож на остальных. Ни на художника, рисовавшего наброски в центре Далласа, ни на поющую официантку в прошлом месяце. Он был чем-то большим, чем временная одержимость. Большим, чем песня на одну ночь, царапнувшая мою зудящую душу. Эван был…
Гений.
Слово это обладало изысканным вкусом, но я мысленно произнесла его тишайшим, почти неоформленным шепотом, не смея поверить. Возможно ли это? Не поэтому ли Энди настаивала на том, чтобы мы ушли? Она, разумеется, не могла этого знать, но и не нуждалась в подтверждениях. Не нуждалась — если это было настоящим и если оно предназначалось нам.
Если я не ошиблась, мы с Эваном можем дать друг другу все, чего всегда жаждали. Вместе мы сможем творить магию. Мы сможем творить музыку. Я вскормлю его талант, а он утолит жажду моей души. Он обретет славу, состояние и признание публики, а я получу его. Если он на самом деле был гением, я смогу владеть им. Я смогу любить его. И если я буду очень, очень осторожна, мы сможем прожить вместе почти полный срок человеческой жизни.
Моя мать однажды смаковала гения целых тридцать шесть лет.
Я стояла, застыв будто статуя, в комнате, полной движения, ошеломленная и потерявшаяся в звучании. Я больше не могла ни думать, ни дышать, а могла лишь упиваться его гениальностью, словно изголодавшаяся кошка — миской молока.
А когда он допел последние ноты, когда они, тяжелые и одинокие, повисли в моем сердце, холодная темнота вновь накрыла меня, и я пала духом. Я рухнула на пол грудой бездарных конечностей, неуклюжих пальцев. И заплакала в пустоте.
— Мэллори! — яростно прошептала Энди, пытаясь поставить меня на ноги, пока никто не заметил.
Но я не могла шевельнуться. Тишина была слишком тяжелой, и у меня не хватало сил ей противиться. Как вернуться к жизни во тьме после того, как вас согрел свет?
Эван отставил гитару и опустился на колени передо мной.
— Что случилось?
— Это было… прекрасно, — прошептала я, разочарованная и униженная собственным безыскусным, совершенно недостаточным словарным запасом.
Он сделал мне самый удивительный подарок, какой я когда-либо получала, а я даже не могу объяснить ему, что ощущаю.
— Спасибо.
Он ухмыльнулся и поставил меня на ноги, а в комнату из динамиков тем временем вползала новая музыка, холодная и механическая после той крови сердца, которую он только что пролил для нас.
— Никогда прежде ее так не играл.
Он мягко увлек меня в сторону от толпы, его карие глаза сияли внутренним светом, и я готова была последовать за ним куда угодно. Я едва заметила, что Энди пошла за нами.
— Полагаю, ты принесла мне удачу.
— Великолепно, — чуть слышно буркнула Энди. — Мэллори, нам нужно идти.
— Задержись на один танец, — попросил Эван, даже не взглянув на нее.
Его глаза предназначались мне. Как и его руки, и его губы, и его песни.
— Только на пять минут.
Я хотела. Отчаянно. Но это приведет лишь к унижению для меня и смущению для него. Так что я собралась было покачать головой, но Энди опередила меня, мерзко захихикав.
— Мэллори танцует еще хуже, чем поет.
Я сердито покосилась на нее, затем, извиняясь, посмотрела на Эвана.
— Она права. Я не умею танцевать.
Даже смех Эвана звучал мелодично.
— Я не прошу вальса на уровне мировых стандартов. Всего лишь один медленный танец.
Прежде чем хоть одна из нас успела возразить, он обернулся, нажал кнопку на стереосистеме, и динамики смолкли. Толпа принялась было роптать, но он нажал еще одну кнопку, и медленная, страстная песня заполнила зал. Возмущение улеглось.
Первые ноты вели только бас-гитара и барабаны с тарелками, задающими ритм, но уже они принесли с собой видение влажных, знойных ночей и скудной одежды. Вечеров, когда бывает слишком душно, чтобы касаться других людей, но этого все равно хочется. Мне стало жарко, несмотря на работающий кондиционер, потому что Эван привлек меня к себе, и его волшебные, музыкальные руки легли на мою талию. А когда дошло до слов, он начал мурлыкать их мне на ухо так тихо, что никто больше не смог бы этого услышать.
Я не умела танцевать, совсем. Но я могла обнять его и позволить ему двигаться за нас обоих согласно музыке, вести меня, играть на мне, как он играл на своей гитаре.
Мне хотелось бы творить для него музыку, но я не могла. Я умею дарить искусство, но не создавать. И каждая унция самоконтроля, какая у меня оставалась, уходила на то, чтобы не дарить ему эту песню, которую он мурлыкал. Не лепить ее и не делать его собственной. Нашей. Я подавила это стремление и постаралась сосредоточиться на ощущении его ладоней на моей спине, его губ, мазнувших по моему уху. Я буду наслаждаться им обычным образом, пусть даже всего несколько минут.
Заключенная в кольце его рук, я зажмурилась, а когда наконец открыла глаза, то увидела, что Энди следит за нами из-за его плеча — следит за мной. Рик встал рядом с ней, держа в руках пару стаканов, но она отмахнулась от него без единого слова и так и не отвела от меня сурового взгляда.
Я снова прикрыла глаза, отгораживаясь от нее. Но минутой позже она оторвала меня от Эвана, даже прежде, чем вокруг нас затихли последние ноты.
— Нам нужно идти, — отрезала она, сверля сердитым взглядом теперь уже его. — Я должна оказаться дома, пока мой брат не вернулся с работы.
— Хватит! — прошипела я, пока она тащила меня к двери, но она не отпускала, а мне не хотелось затевать очередную сцену. — Ты что, его не слышала? — в отчаянии прошептала я, спотыкаясь и спеша за ней следом. — Мы предназначены друг для друга. Он гений. Мой первый.
— Ты не готова, — настаивала она, выволакивая меня на крыльцо, но я запнулась о порог.
— Погоди…
Эван последовал за нами до двери, но Энди не остановилась, так что ему пришлось сбежать вниз по ступенькам.
— Откуда ты знаешь, к чему я готова? Ты сирена. Ты питаешься людьми. Ты ничегошеньки не понимаешь в настоящем искусстве.
Энди остановилась у бордюра и развернулась ко мне. Ее глаза пылали от ярости.
— Можешь злиться, если хочешь, но ты спасла мою шкуру, а теперь я спасаю твою. И если ты не сядешь в чертову машину, клянусь, я спою ему, и он забудет, что вообще с тобой встречался.
— Ты злобная, завистливая сучка, — выпалила я. Мои глаза были полны слез.
На миг у нее сделался такой вид, будто я дала ей пощечину, затем ее лицо замкнулось и посуровело.
— Другой у тебя нет. Садись в машину.
— Как тебя зовут? — Эван, запнувшись, остановился на тротуаре. — Можно, я… Может, мы с тобой могли бы как-нибудь встретиться?
— Не думаю, — ответила Энди, подтаскивая меня к машине.
На его лице отразилось уныние, и я ощутила, что мое сердце разбито.
— Я Мэллори Беннет, — крикнула я, и Энди сжала мою руку до боли.
Она открыла пассажирскую дверь, силой впихнула меня на сиденье, а затем захлопнула дверцу. Обежав вокруг машины, скользнула на собственное сиденье и завела мотор прежде, чем Эван добрался до края тротуара. Машина уносила нас прочь от вечеринки, где она почти убила, а я почти обрела жизнь; извернувшись на сиденье, я наблюдала за тем, как Эван тает в темноте. Неодолимый холод медленно, но верно просачивался обратно в мою грудь.
Я даже не узнала его фамилии.

Уходя на работу, Энди пыталась разбудить меня, но я не могла смотреть на подругу без ненависти, поэтому натянула одеяло на плечи и уставилась в стену. Она присела рядом и откинула волосы с моего лба. Она сказала, что сожалеет, и пообещала, что другие, подобные Эвану, появятся позже, когда я буду готова вскормить истинного гения.
Но дело было не в моей готовности. Это она не была готова делиться мной.
Когда я так и не согласилась посмотреть на нее, она оделась и, перед тем как закрыть дверь спальни, поклялась, что в следующий раз, когда я найду гения, она не станет мне мешать. Она мне поможет.
Но я едва ее слышала. Эван звучал в моей голове и в моем сердце. Это было пустое эхо живого выступления, но его хватило, чтобы заглушить все остальное.
Утро я провела в постели, сжавшись в комок под покрывалами, но не могла согреться, сколько бы одеял на себя ни натягивала. Тепло Эвана показало мне, насколько я на самом деле замерзла? Или мне стало холоднее из-за того, что я его потеряла?
Солнце стояло высоко и светило ярко, когда мой телефон чирикнул, извещая о новом электронном письме. Я перекатилась на другой бок и взглянула на часы. Одиннадцать двадцать три. Уже почти полдень. Если я проживу еще несколько часов, то смогу заставить Энди снова куда-нибудь со мной поехать. Куда-нибудь, где достаточно шумно, чтобы перекрыть эхо в моей голове. Она моя должница.
Телефон чирикнул еще раз. Но Энди предпочитает текстовые сообщения…
Я пошарила по тумбочке у кровати, раскрыла телефон и выбрала последнее письмо. Отправителем значился Эван Тейлор. Послание гласило: «Мэллори, если это ты, пожалуйста, перезвони мне». Ниже подписи стоял телефонный номер.
Мое сердце отчаянно колотилось, пока я ждала соединения, а когда он ответил, едва не выпрыгнуло из груди.
— Алло?
— Эван? Это Мэллори. Где ты нашел мой электронный адрес?
Он вздохнул, и даже этот звук был мелодичным.
— На «Фейсбуке». Слава богу, ты повесила там фотографию. В центральном Техасе нашлись четыре Мэллори Беннет.
— Я…
Я лишилась дара речи.
Он рассмеялся.
— Ты занята? Не хочешь увидеться? Позавтракать вместе?
«Да», — подумала я, а вслух сказала:
— Нет.
Даже замерзая и изнемогая без него, без этой музыки, при свете дня, когда песня превратилась лишь в воспоминание, я знала, что мне не следует соглашаться. Разве что с Энди в качестве подстраховки. Даже если она ошиблась и я готова к встрече с кем-то вроде Эвана, мне не стоит оставаться с ним наедине. По крайней мере, надолго.
— Нет? — Его голос звучал так удивленно, так удрученно, что у меня заныло в груди.
— Да. — Я прикрыла глаза, устыдившись собственной слабости. — Определенно да.
— Ты где? Я за тобой заеду.
Раскрыв глаза, я окинула взглядом разгром в комнате Энди. Мы не занимались стиркой вот уже две недели, и я даже не представляла, где Ти прячет пылесос. Поэтому я дала Эвану собственный адрес. Мама всегда устраивает уборку перед тем, как уехать из города, поскольку терпеть не может возвращаться в грязный дом.
— Я буду через час.
Сотовый щелкнул мне в ухо, и я захлопнула его. Сердце грохотало в груди. Потом я снова раскрыла телефон и отправила Энди электронное письмо. На работе ей приходится оставлять мобильный в шкафчике, так что у нас с Эваном будет возможность провести по крайней мере пару часов наедине, прежде чем в три она освободится, чтобы выручить нас, если что-то пойдет не так.
Приняв меры предосторожности, я сбросила покрывало, натянула джинсы, в которых была прошлым вечером, и подхватила ключи. Через восемь минут я уже прибыла на подъездную дорожку собственного дома и направилась прямиком в душ.
Я ждала его, сидя на диване в гостиной и глядя в окно. Через час и четыре минуты после того, как он повесил трубку, к моему дому свернул тускло-серый седан. Я выбежала в прихожую и замерла, успокаивая сердцебиение. Затем распахнула дверь.
На крыльце стоял Эван с гитарой в руках. Он улыбнулся, и его карие глаза вспыхнули в солнечном свете. Я молча отступила на шаг, пропуская его в дом.
Я смогу с этим справиться. Нам даже не обязательно петь сегодня. Если я этого не допущу, все будет хорошо.
— Я не мог о тебе не думать, — шепнул он.
Я прислонилась к закрытой двери, и он шагнул ближе.
— Каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел тебя. Ты мне снилась.
— И что это был за сон? — выдохнула я, глядя на него снизу вверх, и мой пульс слился с его пульсом в едином ритме.
— Лучший из снов.
Его глаза дышали глубинным жаром. Он поцеловал меня, и его рот был горячим. Обжигающим. Восхитительным. Он прижал меня к двери, и я не сопротивлялась, поскольку поцелуи опасности не представляли. И были почти столь же хороши, как и то, чего я на самом деле желала. Того, ради чего он пришел.
Когда мои руки легли ему на грудь, а его — зарылись мне в волосы, когда мы оба уже тяжело дышали и томились по двум разным родам наслаждения, его губы оторвались от моих. Они скользнули по моему подбородку к уху, и его теплое дыхание щекотало меня, заставляя трепетать.
— Я хочу тебе кое-что сыграть, — прошептал он, и я содрогнулась всем телом.
— Сейчас?
— Сейчас. Пожалуйста.
Я могла лишь кивнуть. Одна песня не причинит вреда. Зато если мы не отодвинемся друг от друга хотя бы на такое расстояние, чтобы между нами поместилась гитара, я рискую сделать ошибку совершенно иного рода.
За руку я провела его по коридору и лишь на миг замешкалась на пороге спальни. Потом я села на кровать, а он устроился на стуле и, еще толком не сев, уже скользнул пальцами по струнам.
— Это новая песня, — сообщил он. — Пока я пытался найти тебя, эта мелодия звучала у меня в голове, и я не сразу понял, что это такое.
— И что это? — Я едва могла дышать.
— Это твоя песня, Мэллори. — Он улыбнулся, и мое сердце заколотилось так сильно, что это причиняло боль. — Хотя я все еще работаю над текстом.
Я была права. Мы предназначены друг для друга и должны творить вместе.
Эта песня отличалась от той, что он играл прошлой ночью, — была не такой безнадежной, но столь же страстной, прекрасной, свежей и пленительной. Неужели такой он видит меня?
Мелодия звенела чисто, и я почти ощущала, как голос Эвана обволакивает меня, резонирует со мной, наполняет драгоценным теплом.
А потом он ощутил, что песня изменилась, стала развиваться. Я не отрывала взгляда от его лица и сразу заметила это. Сперва замелькали отдельные ноты, то здесь, то там. Эта продлилась дольше, та быстро осеклась для большей выразительности и глубины. Затем появились другие аккорды, придающие печальную нотку очаровательно простому припеву. Следом пришли новые слова.
Сперва он невольно округлил глаза от удивления, пробуя на вкус изменившийся текст. Затем он улыбнулся, зажмурился и продолжил петь, откинувшись на спинку стула. Ноты плыли между нами, искушая меня и дразня. Но я с усилием держала глаза открытыми. Если я их закрою, я потеряюсь в музыке и потеряю нас обоих. Так что я смотрела на него и сдерживалась, позволяя лишь по капле сочиться потоку, в который охотно погрузилась бы с головой.
Он не был к этому готов. И я не была.
Когда та, первая песня закончилась, он отложил гитару и схватил с моего письменного стола чистый блокнот и ручку из стаканчика. Пять бесконечных минут он торопливо писал, и мое сердце билось в том же ритме, с которым его ручка чиркала по бумаге. Когда он наконец-то вновь взялся за инструмент, его глаза светились ярко и страстно, но он обливался потом, несмотря на включенный кондиционер.
«Уже хватит», — напомнила моя голова, но сердце продолжало спорить.
Этого нам не хватит никогда. Эван мог бы петь мне следующие десять лет, но я бы так и не насытилась.
Как и он. Больше никогда мы не почувствуем удовлетворенности, нам всегда будет хотеться большего.
— Ты не голоден? — Пища подкрепит его силы и отвлечет нас обоих. — Я могу приготовить бутерброды, — предложила я, а чудесное тепло внутри меня делалось меньше с каждым словом.
Через силу, одолевая сопротивление собственных ног, я было двинулась к двери, но пальцы Эвана сомкнулись на моем запястье. Он улыбался, а его взгляд пронизывал меня насквозь.
— Мне уже много месяцев не было так хорошо, Мэллори. Словно у меня есть что-то, что я могу отдать. Что-то, что я могу сказать. Позволь мне играть для тебя. Пожалуйста.
И что я могла на это ответить? Он хотел играть. А я хотела ему позволить.
— Еще одну, — сказала я и молча поклялась в том же самом.
«Еще одну, и мы прекратим».
Мы будем есть или смотреть телевизор, или я найду какой-нибудь еще способ занять его, даже если придется одну жажду вытеснить другой.
Следующая песня была болью, открытой и неукротимой. Его кровь пропитывала ноты, и я почти видела шрамы. Кем бы ни была та девушка, она причинила ему боль, и мне хотелось убить ее. Вытащить наружу то, что она могла предложить миру — чем бы оно ни являлось, и выпить ее досуха. Сломать ее за то, что она ранила его.
Собственная реакция испугала меня. Когда успела возникнуть эта связь между нами и как я это допустила?
После этой песни он не стал ничего записывать. Может, не хотел помнить или знал, что не сумеет забыть. В любом случае он принялся за следующую прежде, чем я успела встать, и я не смогла удержаться. Эту песню породило раскаяние. Его величайшее сожаление обнажилось, и мне почти стыдно было оказаться свидетельницей этого. Я плакала вместе с ним, а затем, когда его голос надломился, поцелуями стирала его слезы, прежде чем они упадут на струны и на трепещущее дерево.
Утешительные поцелуи переросли в нечто большее, более глубокое, но каким-то образом его влечение ко мне превратилось в желание с помощью новой песни показать, насколько он меня желает. Я пыталась спорить, хотя сама стремилась к тому же, но пальцы Эвана тронули струны, еще пока мы целовались. А когда я притянула его к себе и отняла гитару, он запел без нее. Мы оказались у стены, и тихий хрипловатый голос певца скользил по мне, как и жадные руки. Мне хотелось, чтобы то и другое продолжалось вечно. Я не знала, как нас остановить. Я потерялась в звуке и ощущении его, и плотская составляющая мешала мне противиться музыкальной.
Когда он вынырнул глотнуть воздуха, то схватил гитару и утянул меня за собой на пол. Он уселся передо мной, вжимаясь спиной в мою грудь, чтобы оказаться ближе, и искушение безжалостно вцепилось в меня. Моя воля дрогнула. Я покосилась на будильник и облегченно выдохнула. Два сорок пять. Энди скоро приедет. Я могу ненадолго расслабиться. Насладиться еще одной песней, пока ее нет.
Эван пел о разорванных отношениях. О некой девушке, которая понимала его и любила, но возмущалась его потребностями. Я сказала себе, что на этот раз буду просто слушать. Оставаться вовне. Но звуки кружились у меня в голове, пока не оказалось, что я уже не могу сосредоточиться на чем-то другом. Я увязла в словах, потерялась в чувствах и начала понемногу вкладываться в них, даже не понимая, что делаю. А потом я уже не вспоминала о часах.
Следующим был гнев. Ноты казались яркими алыми потеками на изнанке моих век. Горькая мелодия ранила мое сердце. Но на ее середине что-то на задворках сознания принялось изводить меня. Нечто казалось не вполне правильным. Нужно было…
Я встала и выбежала в коридор. Холодная тишина упала на меня, словно темный занавес, и, когда я рухнула на колени перед шкафчиком, в проеме встал Эван. Одной рукой он придерживался за дверной косяк и был очень бледен, но я сказала себе, что это из-за тусклого освещения. Он в порядке, иначе не смог бы так чудесно играть.
Вещь, которую я искала, хранилась в глубине шкафа, бережно установленная на специальной подставке. Я выпрямилась и предложила ее ему, словно жертву для алтаря. Она нужна была, чтобы правильно исполнить эту песню. И конечно же, одна последняя песня никому не повредит.
Эван взял из моих рук винтажный стратокастер и принялся его рассматривать, а я в это время рылась в шкафу в поисках усилителя и проводов. Мне не разрешалось касаться этой гитары — моя мать приберегала ее для особых случаев. Для истинного гения. Но Эван и был особым случаем. Моим первым. Я знала это в глубине души.
Он перебирал струны, пока я подключала провода и педаль эффектов, и его улыбка сияла так ярко, что я почти не замечала морщин вокруг рта. И на лбу. Слишком далеко еще не зашло. Ему просто нужен был отдых — вот только еще одну песню…
Эван точно знал, что делать. Скрип и вой электрогитары раскрасили комнату в цвета его гнева, хлещущего через боль в ярость, и я не могла вздохнуть. В какой-то миг зазвонил телефон, и, раздумывая, не подойти ли, я заметила, что солнце находится не с той стороны дома.
Энди запаздывала, но скоро должна была появиться. Все будет хорошо, когда она сюда доберется. В любую минуту…
С этого момента мои воспоминания смазаны. Голова у меня кружилась от мелодий. Время утратило всяческое значение, и спальня затуманилась. Только музыка оставалась четкой.
Эван стал собственной музыкой, и я познавала его через песни. Каждая нота, каждая поэтическая строфа трогала мое сердце, каждый скрипучий рифф разрывал душу. Он показал мне, о чем он мечтает и чего боится, что любит и в чем нуждается. И я пила это все. Он вкладывал себя в музыку, а музыка вливалась в меня.
Затем все внезапно прекратилось, осталось лишь тяжелое дыхание и хрип. Его лицо исказилось от боли, в горьком отражении необузданных чувств, которые он вкладывал в свою музыку. Дело было в песне. Никак иначе. Песня причинила ему боль, но рану лучше очистить. Выпустить все наружу, чтобы он мог исцелиться. Остановиться было бы хуже для нас обоих.
— Что там стучит?
Гитара чуть не выскользнула из его рук, как будто только музыка давала ему сил держать инструмент. Но мы же закончили лишь пару песен!
Я потрясла головой, пытаясь рассеять туман, но ноты подпрыгивали у меня в черепе, затмевая рассудок пугающей непостижимой красотой. Но наконец я уловила взгляд его потускневших глаз и нахмурилась. Не помню, чтобы у него раньше были такие резкие скулы.
Стук возобновился, кто-то снова и снова выкрикивал мое имя.
— Мэллори, открой!
Это Энди. Я покосилась на часы. Девять ноль восемь. Вечера? Неудивительно, что так темно.
По пути в коридор я скользнула ладонью по руке Эвана и, проходя мимо зеркала, отметила, что мои зрачки расширены до предела. Буквально. Их чернота поглотила карие радужки и подсачивалась в сетку алых вен.
Вот дерьмо! Нет. Это не могло зайти настолько далеко. Все будет в порядке. Энди все исправит.
Когда я распахнула дверь, она взглянула мне в глаза и вскрикнула, а затем протиснулась мимо меня.
— Я забыла телефон в машине, и Карл задержал меня на работе. Но я звоню тебе вот уже три часа. Я заезжала к тебе на работу и в торговый комплекс. Черт, я даже в школу заглянула.
— Я же сообщила, где буду… — Мои слова прозвучали как-то невнятно, и я озадаченно нахмурилась. — В письме?
— Нет, ты написала только, что Эван к тебе заедет. Ты не упомянула куда. Мэллори, что ты наделала?
Не дожидаясь моего ответа, она двинулась в сторону коридора.
— Мы предназначены друг для друга, Энди. Я взяла то, что у него было, и преумножила, и он напитал меня, и это было так прекрасно.
Энди обернулась ко мне, прищурившись от гнева, потом схватила меня за плечи, толкнула к стене и держала там, пока мир вертелся вокруг, а ноты танцевали в воздухе.
— Ты пьяна.
Ее голос сочился густыми, горькими каплями отвращения, но под ним пряталась зависть.
Я слышала ее. Я знаю зависть, как пчелы знают мед. Раньше я потворствовала ей и тонула в ней. Но только не в этот раз. Теперь я была полна чудесной музыки, пресыщена чистым искусством, и я достигла этого без нее. Вот почему она так сердится. На этот раз ей досталось быть замерзшей, обиженной и заброшенной.
— Черт побери, Мэллори!
Она выпустила меня, и я следом за ней вошла в свою комнату. Ее испуганный вскрик утонул в тишине.
Эван сидел, привалившись к кровати, держа гитару в тонких руках. По всему телу у него выступили вены, исчертив его, словно синяки. Скулы, казалось, грозили вот-вот прорвать кожу на лице, а глаза запали в темных кругах.
— Нет!
Я упала рядом с ним на колени и нежно взяла в ладони его лицо.
— Эван? Скажи же что-нибудь.
Он застонал, и я обернулась к Энди.
— Невозможно. Это произошло слишком быстро. Он спел всего пару песен.
— Ты полагаешь, это похоже на пару песен? — требовательно спросила она, широким жестом обеих рук обводя комнату.
Потрясенная, я встала и окинула помещение взглядом. Впервые за долгие часы я осознавала, что вижу. Повсюду валялась бумага — на полу, на столе, на кровати. Вырванные листы, блокноты, даже клейкие листочки для записей, все исчерканные строчками, словами и косыми небрежными нотами, набросанными рукой безумного композитора.
Со слезами на глазах я взглянула на Эвана, но даже сквозь слезы я увидела карандаш на полу рядом с его правой рукой. Он был сточен до огрызка.
Когда он все это успел? Я ни на миг не оставляла его и все же не заметила, чтобы он писал. Я запомнила только музыку. Блаженные ноты. Саднящие мелодии.
— Он умирает, — прошептала Энди, вытирая ладони о джинсы, будто пытаясь стереть с кожи смерть. — Ты убила его.
— Нет. — Я споткнулась, но устояла на ногах, ухватившись за книжную полку. — Эван, очнись…
Я снова упала рядом с ним на колени, и он открыл глаза. Неглубоко, с усилием вдохнул, и его грудь приподнялась.
— Что произошло? — прошептал он, и я зажмурилась.
— Скажи ему, что ты сделала, — потребовала Энди, и я вздрогнула.
Но я не могла заговорить. Поэтому она ответила вместо меня.
— Она подарила тебе гениальность. Но жизнь гения коротка, не так ли, Мэллори?
Слезы катились, обжигая мне щеки. Ее слова ранили меня так больно, что, мне казалось, я вот-вот умру. Но смотреть на Эвана было еще больнее.
— Кто ты?
Его тусклые, бесцветные глаза безмолвно обвиняли меня, нижняя челюсть отвисла, губы потрескались. Он выдохнул в последний раз. И его грудь замерла.
— Она твоя муза, — прошептала Энди в жуткой тишине.
Я всхлипнула. Слезы струились по моему лицу и падали на пол, но в них не было музыки. Они были пресны. Пусты. Все тот же ужасный холод вновь тронул мне сердце промерзшими мертвыми пальцами. Даже мой вопль боли и сожаления оказался немелодичен, уродлив. И я осталась голодной, замерзшей, настолько пустой, что мое сердцебиение отдавалось эхом в груди.
Каждая капля тепла, которую музыка Эвана влила в меня, умерла вместе с ним, изгнанная пониманием того, что я наделала. Замерзла, превратившись в тысячу ледяных осколков, и разрывала меня изнутри.
Я икнула и утерла лицо, но слезы все не останавливались. И они не могли вернуть Эвана.
— Ты не можешь… Ты же знаешь, что ты этого не можешь.
Энди повернулась ко мне, разъяренная, но с простертыми вперед руками, словно ей хотелось наорать на меня и обнять в одно и то же время. Но я оттолкнула ее.
Я израсходовала его впустую. Потратила целую жизнь таланта на одно необузданное пиршество — и потеряла его. Утратила возможность вдохновлять разом любовь и искусство, загубила жизнь, которую должна была лелеять.
Я встала и попятилась к стене, вытирая слезы и пытаясь не прислушиваться к гулкому эху в моей груди. Но больше не было музыки, чтобы заглушить его.
Энди притянула меня к себе и обняла. Она баюкала меня и гладила по волосам. Затем она отступила на шаг и заставила меня посмотреть на нее. Ее глаза были целым миром.
— Теперь видишь? Ты и я. Мы с тобой — единственное, что остается. Все прочее хрупко. Мимолетно. — Свободной рукой она указала на остывающее тело за своей спиной. — Мы всегда будем единственными, кто останется.
Опустошенная, я соскользнула на пол, и она опустилась рядом со мной. Мы прижались друг к другу в уголке, дрожа. Плача. Тоскуя.
— Я так холодна, Энди. Так пуста. Спой для меня.
И она запела.

Клаудия Грэй
«Свободна»
(рассказ из цикла «Вечная ночь»)

Новый Орлеан 
Лето 1841 года 
Дом на Королевской улице выглядел не менее ухоженным, чем любой другой в Новом Орлеане. Чугунный орнамент украшал ворота в небольшой сад, где обильно цвели алые и лиловые гортензии. Внутри никогда не случалось шумных вечеринок, а масляные лампы всегда гасли в подобающий час. Медового цвета краска выдавала хороший вкус владельцев, как и скромные, но модные наряды обитательниц.
И все же этот дом не принадлежал к числу респектабельных.
— Тебе не стоит обращать внимания на этих дам.
Быстрыми и уверенными пальцами Альтея заплетала Патрисии волосы, не прерывая разговора. Патрисия была дочерью Альтеи, хотя та не позволяла на людях называть себя мамой. В последнее время Патрисия не утруждалась этим обращением и наедине тоже.
— Просто они нам завидуют, все до единой. Как думаешь, почему они сами не обзаведутся платьями из настоящего парижского атласа? Потому что они бедны. А мы с тобой — мы никогда не будем бедными.
— Нас и не обвиняют в бедности. Они говорят, что мы продаемся и покупаемся.
Альтея сжала плечи Патрисии, сминая тонкий хлопок сорочки.
— Мы свободные цветные женщины, — тихо проговорила она. — Мы никогда не окажемся в рабстве. Никогда.
Патрисия видела на дамбе рабов, не имеющих даже шляп и платков, чтобы укрыться от палящего солнца; их кожа блестела от пота, а надсмотрщики бранились, принуждая их трудиться еще усерднее. Она видела девочек младше ее самой, на четвереньках оттирающих полы веранд, с костяшками пальцев, побелевшими и растрескавшимися от щелока. Она видела шрамы на запястьях и лодыжках, уродливые багровые рубцы, оставшиеся от кандалов. И она знала, что подобные жестокости творятся во всех ухоженных домах Французского квартала, всего Нового Орлеана, по всем южным штатам. Нет, Патрисии и Альтее повезло куда больше, чем прочим цветным.
Но цветная женщина, даже если она не рабыня, не может быть по-настоящему свободной. И Патрисия с матерью не были исключением — хотя они и жили в роскоши, которую им обеспечивал состоятельный белый мужчина, но зависимость от него держала их в неволе так же крепко, как самая прочная цепь.
Волосы Патрисии были уложены в замысловатую прическу, и теперь Альтея обращалась с ней, словно с хрупкой стеклянной безделушкой, чтобы не испортить плоды своих трудов еще до бала.
— Даже и не думай ложиться — сомнешь волосы, — напомнила она, свободно повязав кружевной шарф на голове дочери. — Завтра сможешь отсыпаться хоть весь день до самого вечера, если устанешь.
Патрисия только кивнула: вот уже не первый месяц у нее имелось не менее интересное занятие на то время, которое ее мать посвящала полуденному сну.
Когда Альтея оставила ее одну, она посмотрела на часы на каминной полке. Мистер Бруссард привез их в подарок из своего последнего путешествия в Европу — в подарок ей, а не ее матери. Этот знак внимания разозлил Альтею, и она еще неделю разговаривала с дочерью в резком тоне. Патрисия предполагала, что именно поэтому ее выводят в свет еще этим летом, а не следующим, когда ей исполнится шестнадцать.
«Как будто мне нужна эта уродливая штука!» — подумала девушка, глядя на бронзовых нимф, окружающих циферблат.
Создатель часов не пожалел усилий, чтобы выставить напоказ неприкрытые груди каждой нимфы.
«Как будто мне нужны знаки внимания от мистера Бруссарда!»
Разумеется, и Альтея, и Патрисия знали, что ее желания не имеют значения.
Как только прошло двадцать минут, Патрисия встала, быстро накинула простенькое ситцевое домашнее платье и сунула ноги в тапочки. Ступени скрипели, пока она торопливо спускалась по лестнице, но это ее не беспокоило. Альтея, как и большинство свободных жителей Нового Орлеана, спала крепко. Июньская жара и влажность казались столь изнурительными, что люди, имеющие возможность распоряжаться своим временем, даже и не пытались заниматься днем чем-нибудь помимо сна. Весь город затих, и проскользнуть незамеченной не стоило никакого труда.
На цыпочках Патрисия прокралась от черного хода в тень широких блестящих листьев магнолии. Она все еще моргала, ослепленная солнцем, когда из этой темноты протянулись две руки и схватили ее.
— Амос, — успела прошептала она, прежде чем их губы соприкоснулись.
Они вместе опустились на колени, сжимая друг друга в объятиях. Руки Амоса были сильными, едва ли не требовательными, но после нескольких первых жадных поцелуев он отстранился. Они улыбались друг другу — как обычно, успех побега вскружил им головы.
— Выглядит чудно, — заметил он, одним пальцем приподняв краешек ее кружевного шарфа, чтобы взглянуть на замысловатую прическу под ним. — Жаль, я не смогу увидеть тебя вечером, когда ты оденешься так красиво.
— Мне тоже жаль.
Патрисия прижалась к его широкой груди. Труд в кузнице сделал его мышцы твердыми, как строевой лес. От него пахло золой и лошадьми, грубым, грязным реальным миром, от которого она была укрыта всю свою жизнь.
Но запах не казался ей неприятным. Одежда Амоса пропахла его работой, и это напоминало ей, что, несмотря на нищету, он свободнее, чем она станет когда-либо.
Бывший хозяин Амоса среди достойнейших жителей Нового Орлеана почитался за человека мягкого и глуповатого и служил предметом насмешек благопристойных белых дам, готовых удалиться на другую сторону улицы, только бы не идти рядом с женщиной, подобной Альтее. Этот хозяин позволил Амосу выучиться на кузнеца, а затем сдавал его внаем другим людям за умеренную плату. Многие рабовладельцы поступали так с обученными ремеслам невольниками, но Амосу позволялось оставлять себе часть заработка. А он оказался настолько умелым и работал так много, что всего лишь за несколько лет скопил нужную сумму для выкупа собственной свободы. И хозяин на это согласился! Городские сплетники не могли найти объяснения подобной причуде.
— Насчет этого сегодняшнего приема, — внезапно произнес Амос. — Они ведь не принимают решения сразу. Это случится не так скоро.
Патрисия пряталась от суровой правды, сколько могла. Но теперь пришло время взглянуть ей в лицо.
— Нет, наверное, никто не будет искать моего расположения этой же ночью. Но это случится, Амос, еще до конца сезона. Какая разница, наступит это время сегодня или два месяца спустя?
— Два месяца с тобой много для меня значат. Особенно если это будут последние два месяца, которые нам остались.
Амос устало прислонился спиной к стволу магнолии.
— Если бы Альтея подождала еще только год, я смог бы отложить достаточно денег, чтобы купить нам пару комнат, и тогда мы могли бы стать мужем и женой.
— Не думаю, что она вообще позволила бы мне выйти замуж.
— Позволила тебе? Позволила? — В голосе Амоса слышалась не злость, а скорее недоверие. — Твоя беда в том, что ты никогда не была рабыней. Ты не понимаешь, что значит быть свободной. Иначе ты бы не дожидалась ее «позволения» что-либо сделать.
— Амос…
— Почему Альтея не позволила бы тебе выйти замуж? Почему не захотела бы для тебя чего-то пристойного, вместо…
Он замолчал, не договорив, не желая причинить ей боль.
— Она хочет внуков с кожей, еще более светлой, чем моя, — пояснила Патрисия. — Она хочет быть уверенной, что, если меня остановят патрульные, я всегда смогу назвать имя какого-нибудь состоятельного белого. И чтобы никто и никогда не мог заявить, будто я не свободна.
Вполне вероятно, Альтее также хотелось иметь источник поддержки на случай, если она наскучит мистеру Бруссарду, но Патрисия никогда не говорила об этом. Ей не нравилось даже думать о такой возможности, поскольку если однажды Альтея окажется брошенной, то и с ней это может случиться.
Амос тяжело вздохнул — его гнев исчерпал себя. Всякий раз они приходили к этому — и смирялись, страстно желая и сожалея о том, в чем им было отказано.
— Я порой воображаю это себе. Ты и я. Как это могло бы быть для нас.
— Я тоже.
По правде сказать, Патрисия не представляла, сможет ли стать хорошей супругой Амосу. Сделавшись женой бедняка, она должна будет готовить, и сбивать масло, и стирать одежду на ребристой доске — делать всю грязную работу по дому, которой никогда не училась. И Альтея не училась тоже. Каждый день приходили девушки-рабыни, принадлежащие мистеру Бруссарду, чтобы позаботиться о подобных вещах. Порой их презрительные взгляды ранили сильнее, чем надменность белых дам. Они, с волосами, убранными под платки, и сощуренными глазами, поднимали взгляды от работы, словно спрашивая: «И кого, по-твоему, ты обманываешь?»
Как бы они смеялись, если бы она отринула свое благосостояние, чтобы выйти за Амоса. Оно бы того стоило, будь у них с Амосом хоть один шанс.
Она бережно взяла его лицо в ладони, и они вновь поцеловались. Начавшись нежно, ласки их вскоре набрали силу. Амос опрокинул ее на спину, на мягкий ковер опавших листьев магнолии, и его тяжелое тело накрыло ее. Домотканая рубаха парня была распахнута у ворота, и Патрисия сквозь тоненькое платье ощущала тепло кожи.
Они не были любовниками, поскольку Амос имел старомодные воззрения на добродетель. Патрисия, которая не могла себе позволить подобной старомодности, выгнулась и прижалась к нему всем телом так, что он невольно ощутил ее выпуклые груди и упругий живот.
— Если бы ты только была моей женой, — прошептал он куда-то ей в горло. — Как бы я мог любить тебя.
— Ты мог бы любить меня и сейчас, если бы захотел.
Он оттолкнул ее чуть ли не грубо, и его лицо исказилось. Затем он взглянул на нее с отчаянием в глазах.
— Давай убежим. Сегодня же, после приема.
— Амос!
— Мы можем это сделать. — Он вцепился в рукав ее платья. — Для кузнеца везде найдется работа. Все, что нам нужно, это бежать.
— У нас нет денег.
Сейчас было не время для глупостей.
— Мы не знаем ни души за пределами Нового Орлеана. Если мы сбежим, то больше никогда не сможем обратиться за помощью к своим белым согражданам. Как долго, по-твоему, мы останемся свободными? Месяц? Неделю?
Плечи Амоса поникли. Правда сокрушила его. Она накрыла ладонью его грудь в распахнутом вороте рубахи.
— Я не хочу, чтобы первым меня коснулся какой-нибудь белый.
— Я не хочу опозорить тебя.
— Мы любим друг друга. И это вовсе не так постыдно, как то, что ждет меня впереди.
Они помолчали вместе еще некоторое время. Она внимательно изучала лицо Амоса: в его глазах отражались борьба любви и вожделения с его представлением о пристойности. Патрисия никогда не была озабочена пристойностью и не понимала, что его останавливает. Увидев, как его широкие плечи чуть расслабились, она поняла, что одержала победу.
— Моя комната находится в задней части дома, — прошептала Патрисия. — С маленьким балкончиком — помнишь такой?
Амос кивнул.
— Я оставлю балконные двери незапертыми. Мы вернемся домой не позже полуночи. Приходи — наверное, где-нибудь час спустя. Если ты возьмешь свои бумаги, то тебе ничто не грозит — люди тебя знают. Годится?
Она все еще побаивалась, что он может отказаться из ложной преданности ей. Но нет.
— Я приду к тебе, — пообещал он.

Солнце еще не покинуло зенит, когда Амос ушел. Патрисия вернулась в дом и наскоро обтерлась влажной губкой, чтобы мать не учуяла запах лошадей и золы на ее коже. К тому времени, как Альтея проснулась, Патрисия уже чинно сидела в шелковом халате на кушетке в гостиной, читая «Баллады» Кольриджа.
— Похоже, ты приободрилась, — заметила Альтея. — Вовремя же ты осознала, насколько тебе повезло.
Патрисия, едва не сходя с ума от предвкушения, постаралась сдержать улыбку.
Когда к вечеру воздух посвежел и тени удлинились, они начали готовиться к первому квартеронскому балу сезона. Сегодня юные девицы встретятся с богатыми наследниками, желающими обзавестись черной любовницей, чтобы скоротать время до брака с белой девушкой.
«Время показать себя с лучшей стороны», — с горечью подумала Патрисия.
Она капнула туалетной водой себе на запястья и горло и спрятала в складки платья вербеновые саше, чтобы источать приятный запах, как бы жарко ни стало в полном людей зале. Пудра не позволит ее лицу залосниться и заставит кожу казаться еще бледнее.
Альтея обернула горло дочери кружевной ленточкой и закрепила спереди камею. Потом затянула на Патрисии корсет; он оказался до того тесным, что у девушки едва не закружилась голова, зато мать объявила, что теперь платье будет ей впору.
— Восемнадцать дюймов, — гордо отметила Альтея, помогая Патрисии шагнуть внутрь юбки с кринолином. — Такая же тонкая, как была моя, пока я не родила тебя.
Едва способную дышать Патрисию совершенно это не волновало — по крайней мере, до тех пор, пока она не увидела себя в зеркало.
Платье было из бледно-лилового атласа, с оборками из тонкого кружева у манжет и поверх широкой юбки-колокола. Низко вырезанный лиф позволял видеть соблазнительную грудь. Патрисия не сомневалась, что ни одна девушка в Новом Орлеане не сумеет затмить ее этим вечером, и на миг ее гордость заслонила стыд.
«Жаль, что Амос не сможет увидеть меня такой, — подумала она. — Он был бы потрясен».
Но он не увидит ее этим вечером. Вместо этого она будет выставлять себя напоказ перед мужчинами, желающими взять ее на содержание, — и возможно, среди них будет тот, кто навсегда отнимет ее у Амоса.
В ожидании ночи она испытывала трепет предвкушения, но тем не менее ясно сознавала, что ее участь почти решена. Вскоре они с Амосом станут любовниками, но все равно ей суждено сделаться содержанкой белого мужчины. Его игрушкой. Его собственностью во всем, за исключением названия.
— Затягивай сильнее! — проворчала Альтея, вернув Патрисию обратно в реальность, где она, в свою очередь, зашнуровывала корсет на матери. — Право слово, я понятия не имею, где порой блуждают твои мысли.

* * *

Коляска прибыла за ними сразу после заката, и Патрисия с Альтеей отправились в зал Лафайета. Лошадиные копыта и колеса экипажа грохотали по мощенным булыжником улицам, а газовые фонари на каждом углу разгоняли темноту.
Бок о бок они вступили в бальный зал, и это мгновение было последним, которое им удастся провести вместе — пока не кончится ночь. Как обычно, приятельницы Альтеи увлекли ее в уголок, чтобы там пить пунш и сплетничать. Патрисия могла бы поискать собственных подруг, встревоженных не менее, чем она сама, но ей совершенно не хотелось общества.
Оркестр еще настраивал инструменты, когда начали входить мужчины. Сперва прибывали в основном старшие джентльмены, проводящие время с матерями, — их Патрисия уже знала. Она заметила мистера Бруссарда, смотревшего на нее с плохо скрываемым интересом — по крайней мере, до тех пор, пока Альтея не взяла его под руку и не принялась расточать любезности, которые ему так нравились.
Также Патрисия бегло взглянула на высокого седовласого мужчину — Лоренса Деверо. Они с матерью тоже носили эту фамилию, хотя в последний раз он навещал Альтею много лет назад. Даже лицом Патрисия напоминала его; никто никогда не осмеливался назвать ее дочерью этого человека, но сама девушка знала правду.
По правде сказать, она и не ожидала, что мистер Деверо станет уделять ей внимание. Он никогда этого не делал. Но с его стороны было бы мило хотя бы взглянуть в ее сторону и заметить, насколько очаровательно она смотрится в атласном платье.
Затем появилась молодежь. На дорожке перед зданием один за другим останавливались экипажи, полные шумных смеющихся джентльменов, в большинстве своем только что закончивших университет. С яркими галстуками поверх белых рубашек с высокими воротничками, в муаровых жилетах, они гордо вступали в клуб, широко улыбаясь и хохоча, на вкус Патрисии, чересчур нарочито.
Только один из них не смеялся.
Он сразу же привлек ее внимание — поначалу только тем, что вел себя тише прочих, но вдобавок он еще и оказался очень привлекательным. Несколькими годами старше остальных, с каштановыми волосами, длинными, как у девушки, он держался с достоинством, а взгляд его темных глаз лениво блуждал по залу, скучающий и пренебрежительный, как если бы он не ожидал увидеть ничего, что могло бы его заинтересовать.
Однако, заметив ее, он замер.
Патрисии следовало бы поступить как подобает даме — отвести взгляд и раскрыть веер. Вместо этого она вздернула подбородок и уставилась на него в ответ.
«Я не стану разыгрывать из себя юную скромницу, — поклялась себе она. — Ни перед ним, ни перед кем-то еще! Если я дам ему понять, насколько я его ненавижу, он не станет ухаживать за мной. И я смогу провести с Амосом больше времени».
Он медленно улыбнулся.
Наверняка он улыбался кому-то другому. Патрисия отвернулась и принялась проталкиваться сквозь толпу к окну. В сутолоке будет несложно потеряться из виду.
А затем на ее плечо легла ладонь.
Она обернулась и увидела мужчину с каштановыми волосами. Каким образом ему удалось так быстро пересечь зал, полный людей? Белая лайка его перчатки мягко касалась ее открытой кожи.
— А вот и вы, — заметил он, как будто они были старыми друзьями, надолго разлученными случаем.
Патрисия отпрянула.
— Сэр, мы не были представлены.
— Я Жюльен Ларро.
Сперва она даже не нашлась, что ответить. Девушки и молодые джентльмены не представляются друг другу сами; они ждут, пока их представит общий друг или компаньонка. Обратиться к ней вот так, запросто, было нарушением приличий со стороны Жюльена, но уйти прочь после того, как он назвал свое имя, было бы еще более неучтивым.
— Патрисия Деверо.
— Искренне рад знакомству.
Зеленые глаза Жюльена пристально осматривали девушку, и это внимание ее смущало.
— Скажите мне, мисс Деверо, это ваш первый бал?
— Да, сэр, это так.
Ей следовало бы рассыпаться в восхищении, как изысканно здесь все устроено, но Патрисии не хотелось очаровывать этого мужчину. Если она ему нравится, значит, он опасен. Возможно, сейчас она впервые смотрит в глаза человеку, который навсегда разлучит ее с Амосом.
Но казалось, ее нелюбезный ответ доставил ему удовольствие. Его губы казались темными на фоне алебастровой кожи; Патрисия нашла, что этот контраст производит впечатление чувственности, хотя обветренное смуглое лицо Амоса казалось ей гораздо привлекательнее.
— Вы не заигрываете, как остальные девушки.
— Зато вы заигрываете, в точности как остальные юноши. Хотя и менее любезно, как я вынуждена заметить, — ответила она, надеясь, что уж теперь от него избавится.
Но Жюльен лишь мягко рассмеялся.
— Вы пришли сюда не по своей воле.
— Не думайте, будто вам известны мои желания.
— У вас есть гордость. То, чего столь прискорбно недостает большинству присутствующих здесь дам. И многим из мужчин тоже. Они пресмыкаются. Они приспосабливаются. А вот вы держите голову высоко поднятой. Полагаю, у вас сильный характер, мисс Деверо.
Патрисия пожалела, что не может дать ему пощечину.
— Если вы не можете вести себя пристойно, мне придется позвать компаньонку.
— Полагаю, в душе вы не слишком заботитесь о пристойном поведении.
Бледные глаза Жюльена, казалось, заглядывали прямо ей в сердце и видели там желание завлечь в свою постель Амоса. Патрисия ощущала почти непреодолимое стремление бежать от него, как если бы он был грабителем на темной ночной улице, а не джентльменом на приеме. Но страх и смущение вынудили ее застыть на месте.
— Я буду вести себя пристойно — пока, — продолжил он. — Могу ли я удостоиться вашего первого танца?
— Можете, сэр. — Она не смогла придумать веской причины для отказа.
Первой оказалась виргинская кадриль — живой танец, в котором все смеются и хлопают в ладоши. Патрисии всегда нравились кадрили. А при участии стольких пар — по меньшей мере, трех дюжин — танцевать должно было особенно весело.
Но только не с Жюльеном Ларро. Она твердила себе, что он лишает ее присутствия духа только своей необычностью. Чтобы разобраться в остальных, не требовалось даже знакомиться с ними — у этих самодовольных, хвастливых юнцов не имелось забот более важных, чем получше намазать голову блестящей помадой. Жюльен танцевал не хуже любого из них, ни разу не оступившись, и все время улыбался, но не той глуповатой ухмылкой, что другие мужчины, а холодной, почти насмешливой. Хуже того, казалось, он считал, что Патрисия должна оценить шутку и разделить с ним веселье.
Танец закончился, и она на некоторое время сбежала от него к другим партнерам — хотя едва ли это выглядело бегством, учитывая, как сильно на них действовало ее очарование и как глубоко они были ею восхищены. Но в середине вечера Жюльен пригласил ее снова — на вальс.
— Это намного более совершенный танец. — Партнер вел ее, положив ладонь на спину девушки; у него были тонкие костлявые пальцы, напомнившие ей когти. В воздухе разливался густой аромат камелий. — Куда более интимный.
— Я вполне согласна.
— Вам это велела ваша мать? — Его бровь презрительно выгнулась. — Соглашаться со всем, что бы я ни сказал?
— По правде сказать, она и впрямь на этом настаивала, но это не имеет для меня значения. Я говорю, что согласна с вами, поскольку действительно согласна. Как вам следовало бы уже понять, если вы скажете что-то глупое, я не премину это отметить.
Он улыбнулся шире, сверкая зубами почти неестественной белизны.
— Вы ведете себя совсем не как юная барышня, пытающаяся подцепить мужчину.
— Возможно, я и не пытаюсь.
Она подумала об Амосе и о том, как они целовались под магнолией.
— Зачем тогда вы здесь?
— У меня не было выбора, — прямо ответила Патрисия.
Такая искренность должна была стереть усмешку с лица Жюльена. Но не стерла.
— У вас может быть больше вариантов выбора, чем вы полагаете.
— Вы имеете в виду себя?
— Можно выразиться и так.
Так скоро! Патрисия надеялась провести дома еще несколько месяцев, прежде чем ей придется отдаться какому-нибудь незнакомцу. И вот перед ней Жюльен Ларро, уже почти предъявляющий на нее права.
— Почему я? — прошептала она.
— Почему не одна из ваших пустоголовых подружек? — Он кивнул в сторону угла, где неловкая девушка отважно пыталась заигрывать с круглолицым Бергардом Уилкинсом. — Потому что вы носите свои атлас и кружево, как некогда рыцари носили доспехи. Мне сдается, вы смотрите на жизнь как на битву — а мне нравятся бойцы.
Патрисия знала, ей следует быть признательной уже за то, что избравший ее мужчина, по крайней мере, не лишен ума и проницательности. Однако ее не отпускало ощущение, что в Жюльене Ларро скрывается нечто неправильное. И это пугало.
Но она могла думать только об одном. «Он отнимает меня у Амоса. Отнимает так скоро».
После приема, в экипаже по дороге домой, сидящая рядом с ней Альтея лучилась ликованием.
— Говорят, мистер Ларро недавно прибыл в город, но явно происходит из хорошей семьи и чрезвычайно богат. Он снимает целые апартаменты в лучшей гостинице и наводит справки насчет особняка на авеню Святого Чарльза.
Патрисия пожала плечами.
— Он разговаривал с мистером Бруссардом?
— Пока нет, но, полагаю, нанесет ему визит с утра.
— Как ты можешь быть так счастлива? — прошептала Патрисия. — Как ты можешь желать мне подобного?
Холодная, притворная улыбка не исчезла с губ Альтеи.
— Это все, о чем ты только способна мечтать, — ответила она. — Чего еще я могу желать?
«Чего еще ты можешь желать?» — явно подразумевала она.
Жюльен Ларро любезен и привлекателен. Его состояние обеспечит ей хорошо обставленный дом, не слишком отличающийся от того, в котором она выросла, и бессчетное множество красивых платьев и шляпок. Его рабы будут заботиться о ней. Возможно, у нее появится даже собственная лошадь и экипаж. Вот что ценила сама Альтея. Патрисия же хотела другого — свободы делать собственный выбор. Но прошедший вечер лишит ее подобных возможностей на будущее.
«По крайней мере, эту ночь я проведу с Амосом, — напомнила она себе. — Этого они не смогут у меня отнять».
Выходя из экипажа, Патрисия приподняла юбки, чтобы не замарать подол в грязи, и в это время уловила краем глаза какое-то движение возле окружающей дом ограды.
Ее сердце забилось чаще.

Этой ночью она лежала в постели, трепеща от волнения и страха. Тонкая хлопковая ночная рубашка липла к вспотевшему телу: в Новом Орлеане жара не спадает даже после полуночи.
«Мы должны вести себя очень тихо», — подумала она.
Судя по звукам, временами доносившимся из комнаты матери, когда ту навещал мистер Бруссард, тишина в такие мгновения дается нелегко.
Но Патрисия надеялась, что способна сдерживаться лучше, чем Альтея.
Затем она подумала о том, как широкие мозолистые ладони Амоса прикоснутся к ее коже — даже без разделяющей их ночной рубашки — и поняла, что хранить молчание может оказаться не слишком-то легко.
Патрисия принялась мусолить уголок простыни — эта детская привычка время от времени напоминала о себе. Ей не хотелось признать, что она тревожится и, может, даже побаивается близости с Амосом. И все же ее сердце частило, колотясь с такой силой, что ее груди вздрагивали с каждым ударом. Дыхание сделалось торопливым и поверхностным.
Сквозь ставни просачивались тонкие полосы лунного света. Она наблюдала за ними широко распахнутыми глазами, ожидая, когда их закроет тень или последует какое-либо движение.
Снаружи раздался пронзительный вопль; Патрисия подпрыгнула, но почти сразу же поняла, что это просто бродячие коты опять подрались у боковой калитки. А позволит ли ей Жюльен Ларро завести кошку?
Через несколько недель Патрисия уже будет жить в чужом доме. Он захочет касаться ее, и она не сможет ему отказать. Она выросла, зная, что ей это суждено, и верила, что если будущий мужчина окажется молодым и привлекательным, то ее ждет счастье. Какими пустыми казались ей сейчас эти мечты!
Внизу, на заднем крылечке, скрипнула доска.
«Амос», — решила она, но все же сердце Патрисии не подскочило от счастья. Вместо этого она вцепилась пальцами в простыню и навострила уши, напряженным слухом ловя каждый звук.
Это должен быть Амос, пришедший увидеться с ней. Они договорились об этом, и настало время, которое она ему назвала. Кто еще это может быть?
И все же Альтея учила ее обязательно запирать балконные двери на щеколду. В противном случае любой сможет попасть внутрь. Совершенно кто угодно.
«Это Амос. Не глупи».
Боковая балка навеса над крыльцом застонала под какой-то тяжестью, а затем Патрисия безошибочно различила еще один звук — кто-то схватился за чугунную решетку, ограждающую ее балкон.
«Запри двери, — мысленно велела себе она. — Подожди, пока Амос не назовет свое имя. Он может прошептать его так, чтобы никто не услышал, а ты будешь поблизости. Это он — это должен быть он, — но просто на всякий случай…»
В последний миг она выпрыгнула из постели и на подгибающихся ногах бросилась к окну. Тонкие полосы лунного света, пробивающиеся сквозь ставни, внезапно рассекла человеческая тень. Она увеличивалась, приближалась вместе со звуком шагов по балкону. Патрисия потянулась к щеколде — у нее еще оставалось время…
Тоска по Амосу захлестнула ее, и она замешкалась — на одно лишь мгновение.
Двери распахнулись. За ними стоял Жюльен Ларро.
Патрисия втянула в грудь воздух, чтобы завизжать, но его бледная ладонь метнулась к ней и накрыла ее рот.
— Тише, — пробормотал он.
Он больше не сиял обворожительной улыбкой, как на балу. Сейчас его усмешка больше напоминала оскал дикого зверя.
Она отдернула голову и дрожащим голосом прошептала:
— Убирайтесь! Убирайтесь немедленно, или я закричу.
— Закричите?
Худое лицо Жюльена просияло, как будто ее предложение оказалось для него приятным сюрпризом.
— О да, позовите матушку. Когда она появится, я объясню, что вы оставили двери незапертыми ради меня. Как еще я мог попасть в вашу спальню? Что за… предупредительная барышня — так стремится мне услужить.
— Ради того чтобы избавиться от вас, я согласна даже на порку.
Его зеленые глаза вспыхнули.
— Я не ошибся, назвав вас бойцом.
— Так готовьтесь к бою, если не уберетесь отсюда.
Патрисия сжала кулаки. Ее несколько успокаивало сознание того, что с минуты на минуту появится Амос. И когда он увидит, что пытается сделать Жюльен…
Амос будет с ним драться. Он может попытаться убить Жюльена Ларро — белого. И за это его повесят служители закона или же толпа линчевателей.
— Что вы хотите за то, чтобы уйти? — прошептала Патрисия.
— Как неромантично это звучит в ваших устах.
— Может, мы просто поскорее с этим покончим?
Пусть ей и придется вытерпеть домогательства Жюльена Ларро, но будь она проклята, если станет притворяться, что наслаждается этим.
Незваный гость в раздумье склонил голову.
— Одну крайне простую вещь, моя яростная Патрисия. Позвольте мне поцеловать вашу шею.
— Что?
— Один поцелуй в горло.
Длинные бледные пальцы Жюльена скользнули по краю ее челюсти, затем переместились ниже, пока не замерли на вене. Глаза его потемнели, и Патрисия поняла, что он наслаждается ее участившимся пульсом.
— Позвольте мне это — без борьбы и криков, — и после этого я уйду. И мы с вами не останемся наедине, пока вы сами этого не пожелаете.
«Чего не случится никогда».
Патрисия сомневалась, что это полуночное соглашение позволит всему закончиться легко и безболезненно, она не могла отказаться, чтобы не подвергнуть опасности Амоса.
— Очень хорошо.
Она сделала маленький шажок вперед.
— Действуйте.
Жюльен улыбнулся ей.
— Запрокиньте голову назад — да, именно так — и оттяните вниз ворот ночной рубашки.
Девушка дрожала так отчаянно, что ей казалось, она вот-вот упадет, но ее трясло не в меньшей степени от подавленного гнева, чем от страха. Сминая ворот рубашки, она потянула его вниз, открывая горло.
Затем Жюльен схватил ее за плечи и притянул ближе. От него пахло чем-то странно знакомым, но совсем не так, как от других. Этот запах отдавал металлом, напоминая ей о… о…
«О мясной лавке», — подсказала память.
Глаза Патрисии широко распахнулись. Душой она уже поняла то, что ее мозг еще не был способен принять. Она еще могла бы закричать — но зубы Жюльена погрузились в ее горло.
Затем были только темнота и боль, но в этой боли таилось нечто сладостное.

Разбудил Патрисию истошный визг.
Сперва, резко сев на постели, она решила, что звук ей приснился. Разве ей только что не привиделся кошмар? Никаких подробностей она припомнить не могла: их рассеял яркий свет дня, как и бывает с большинством снов.
Моргая от яркого сияния солнца, льющегося сквозь стеклянные двери балкона, Патрисия подумала, что Альтея сдержала обещание и позволила ей сегодня спать допоздна. Но, несмотря на долгий сон, она чувствовала себя вялой и уставшей. Она только надеялась, что не заболевает. В это время года часто случались вспышки желтой лихорадки.
Стеклянные двери оказались незапертыми, и, заметив это, Патрисия нахмурилась. Разве она когда-нибудь забывала задвинуть щеколду?
Ей вспомнились глаза Амоса, полные мягкого сияния любви, его голос, обещавший: «Я приду к тебе».
И все же он не пришел.
Ее смятение нарастало. Ожидая Амоса, она не смогла бы заснуть всю ночь, изводясь из-за опоздания или тревожась, не задержали ли его на улице. Но она лежала в постели, аккуратно укрытая. Разве что воротник ее ночной рубашки почему-то оказался расстегнут.
Ее мучило ощущение, будто она упускает из вида нечто важное. Но что?
«В голове какой-то туман, — подумала Патрисия. — Наверное, я все-таки заболеваю».
Затем она вновь услышала визг и на этот раз точно знала, что ей не померещилось.
— Мама? — окликнула она, подхватывая шелковый халат.
Ее ступни, опухшие после вчерашних танцев, взрывались болью при каждым шаге.
— Альтея? — исправилась она, накидывая халат и спускаясь по лестнице.
Распахнув настежь боковую дверь, Патрисия увидела, что у калитки собралась небольшая толпа. Альтея в полуобморочном состоянии опиралась на фонарный столб, а какой-то ребенок обмахивал ее ладошкой.
— Что происходит? Альтее плохо?
Патрисия поспешила ближе, но почти сразу поняла, что толпу собрала здесь не ее мать, а нечто за калиткой.
— Дитя, тебе не на что тут смотреть, — сурово заметил мистер Эббетс, владелец соседнего дома. — Собаки задрали человека.
— Собаки?
Это было чересчур страшно, чтобы поверить. Или она не верила по какой-то другой причине? Патрисии казалось, она проваливается обратно в кошмар — она по-прежнему не помнила его содержания, но угадывала какую-то связь.
— Мы послали за полицией, — продолжал мистер Эббетс. — Уведи свою матушку в дом. Дамам не следует такого видеть. У бедолаги вырвано горло. Наверняка собаки или еще какой-нибудь дикий зверь.
— Но кто… — медленно выговорила Патрисия, — человек, который погиб…
— Это кузнец. Тот свободный паренек из Мариньи. Это не он подковывал твою лошадь прошлой зимой?
На земле, у ног любопытных зевак, простерлась длинная мускулистая рука, крепкая и темная, словно строевой лес.

К вечеру полиция забрала то, что осталось от Амоса. Альтея вела себя так, словно ничего не случилось.
— Ты проплакала весь день, — сердито заявила она, сдергивая с Патрисии покрывало. — Твои глаза распухнут и станут словно у коровы.
— Меня это не волнует.
— А что тогда тебя волнует? Почему ты так переживаешь из-за этого кузнеца? — Альтея остановилась у изножия кровати. Собранные в кольца косички обрамляли ее узкое лицо — слишком по-девичьи для ее лет. — Или ты его знала?
— Нет, не знала, — отозвалась дочь, поскольку время сказать матери правду давно прошло.
Альтея достала из шкафа бледно-желтое платье.
— Дай мне причесать тебя, и будем одеваться. Похоже, на сегодняшний бал мы опоздаем, но тут уж ничего не поделаешь.
Патрисия крепко зажмурилась, желая оказаться где-нибудь в другом месте или стать кем-нибудь другим. Она потерла шею: одно место стало невероятно чувствительным. Или она придумала себе эту боль из-за того, что произошло ночью с горлом Амоса?
— Альтея… я слишком не в себе. Не могу ли я сегодня остаться дома?
— И пойти на риск, что Жюльен Ларро обратит внимание на другую девушку? Ты с ума сошла. А ну вылезай из кровати.
Жюльен Ларро. Глаза Патрисии широко распахнулись — к ней вернулась память.
Его зубы на горле, металлический запах крови, тошнотворное хлюпанье, когда он сглотнул… И как все это время она пыталась вырваться, но не хватало сил…
Она снова поднесла руку к горлу. Кожа под ее пальцами саднила, словно она забрызгала себя щелоком для стирки.
Старухи рассказывали сказки о подобных созданиях. Патрисия никогда к ним не прислушивалась — сплошные глупости и предрассудки, вроде баек Мари Лаво насчет вуду. Или так она всегда считала.
«У бедолаги вырвано горло. Наверняка собаки или еще какой-нибудь дикий зверь…»
Патрисия резко села на кровати.
— Вот это уже больше похоже на дело, — оживилась Альтея, раскладывая шпильки на туалетном столике. — Вижу, мне достаточно было упомянуть твоего кавалера, чтобы ты ожила.
— Да, — пробормотала Патрисия. — Думаю, новая встреча с Жюльеном Ларро поистине оживит меня.

Когда они приехали, танцы уже были в самом разгаре, а бальный зал заполняли смеющиеся молодые люди и пение скрипок. Свечи на стенах наполовину прогорели, оставив на подсвечниках наплывы подтаявшего жира. Патрисию все еще мучила слабость, но она с какой-то обостренной ясностью ощущала все вокруг: жар тел, распаленных танцами, шероховатое кружево на горле и запах камелий, вплетенных в волосы.
Когда Альтея помахала мистеру Бруссарду, девушка отступила от нее в сторону. И сразу же встретилась взглядом с Жюльеном.
Его длинные каштановые волосы свободно падали за спину, и он выглядел еще таинственнее, чем прошлым вечером. Зеленые глаза молодого джентльмена при виде нее воодушевленно вспыхнули, а темные губы растянулись в улыбке.
По всем правилам приличия ей следовало бы подождать, пока он сам к ней подойдет. Вместо этого она сама направилась к нему сквозь толпу, обходя кружащихся танцоров.
— Вы прекрасно выглядите сегодня, — заметил Жюльен, словно наслаждаясь какой-то одному ему понятной шуткой. — Мне даже не кажется, что мы расстались почти сутки назад. Возможно, мои мысли настолько полны вами, что мы с тем же успехом могли бы провести вместе всю ночь.
— Я хочу с вами поговорить, — сообщила Патрисия. — Наедине.
Иногда, если свет от свечей падал на них особенным образом, глаза Жюльена казались совершенно бесцветными.
— Подышим свежим воздухом?
Они вышли наружу. Облака этой ночью скрывали луну, так что единственным источником света служили окна зала Лафайета, где вырисовывались силуэты танцующих. Один из присматривающих за приличиями стариков шагнул вперед, намереваясь преградить им путь, но Жюльен метнул на него пронзительный взгляд, и старик, казалось, напрочь забыл о молодой парочке, что среди ночи ускользнула в сад.
— Вот мы и пришли, моя любезная Патрисия.
Жюльен накрыл ладонями ее голые плечи чуть выше кружевных рукавов платья.
— Вы тоже скучали по мне?
— Я думаю, что вы пришли ко мне в дом минувшей ночью, — заговорила Патрисия. — Я думаю, что вы убили Ам… кузнеца. И вероятно, вы пытались убить и меня тоже.
— Любопытный набор обвинений.
Большой палец Жюльена вычерчивал маленькие круги на ее коже. Ее противоестественно тянуло к нему: между ними словно возникла некая связь, не позволяющая ей бежать. Его губы почти касались ее волос.
— И зачем бы мне все это делать? Кроме визита в ваш дом, разумеется. Любой мужчина захотел бы оказаться к вам поближе.
— Я помню, как вы пришли. И укусили меня.
Она обернулась к нему, надеясь застать его врасплох. Вместо этого Жюльен улыбнулся, и на этот раз его удовольствие явно было искренним.
— Потрясающе! Большинство людей этого не запоминают, если только не остаются бодрствовать, а я целой и невредимой уложил вас спать. И, если вам любопытно, столь же невинной, как и застал. Хотя меня терзало искушение.
— Значит, это правда. — Патрисия коснулась пальцами чувствительной кожи на горле. — Вы… вы вампир.
— И хочу, чтобы вы тоже им стали.
Патрисия не сумела найтись с ответом. Речь и воображение разом подвели ее. Больше всего на свете ей хотелось бежать, но она помнила, что сказала ей Альтея однажды, когда они увидели на улице бешеного пса с капающей из пасти пеной: «Не беги. Если ты побежишь, это лишь подтолкнет его броситься на тебя».
Она схватилась обеими руками за ближайшее дерево, словно пытаясь устоять на ногах, — а затем быстро отломила целый сук, дюймов шести в длину.
— Я слышала истории о таких, как вы. И знаю, что делать.
С этими словами Патрисия взмахнула новообретенным колом.
Он лишь рассмеялся.
— Вы слышали сказки, в которых нет ни капли истины. К слову, нас нельзя убить при помощи кола.
Не солгал ли он, чтобы спастись? Нет, поняла Патрисия. Жюльен совершенно ее не боялся. Она почувствовала себя маленькой и глупой и медленно опустила руку с палкой.
— Вот огонь — огонь действительно опасен. Обезглавливание тоже.
Каштановые волосы взметнулись за его спиной, подхваченные случайным ветерком.
— Я говорю это, поскольку вам понадобится знание такого рода, когда вы будете со мной рядом. А еще потому, что у вас нет при себе ни огня, ни клинка.
— О боже, — прошептала Патрисия.
Она всегда полагала, что у нее нет выбора в жизни, но на самом деле не представляла себе, каково это — быть загнанной в угол. Вплоть до этого самого мгновения, когда ее пригвоздил к месту жадный взгляд вампира.
Жюльен взял ее за руки.
— Как только я вас увидел, я понял, что в вас есть эта искра силы. Наш мир не предназначен для слабых, Патрисия. Кроме того, эта поверхностная, пустая жизнь в завуалированном рабстве — она претит вам. Ненависть к ней пылает в вас, словно костер. Я хочу наделить вас силой, какой вы и не могли бы себе вообразить. Вместе мы превратим мир в свой праздничный стол.
Он говорил о силе.
Мгновенно она поняла, что у нее все же есть выбор. И она намеревалась его сделать. Патрисия запрокинула голову назад.
— Пейте.
— Моя прекрасная дева.
Его зубы медленно удлинились до клыков, кошмарным образом изменяя усмешку. Патрисия отчаянно дрожала от страха, но не бросилась бежать. Ей пришло на ум, что, если легенды о вампирах не лгут, она вот-вот умрет. Если бы Амос не погиб, она бы ни за что так просто не отказалась от собственной жизни. Но без него ей остался лишь один путь.
Она посмотрела вверх, на луну, серебристую и затянутую тонкими облаками. Странно было понимать: это последнее, что она увидит в жизни. Никогда прежде луна не казалась ей такой красивой.
Затем Жюльен притиснул ее к ближайшему дереву, сжимая ее предплечья пальцами, будто железными оковами, и разорвал ей горло.
Боль затмила все остальное, даже страх перед вампиром. Даже луну.

Над миром висело молчание.
Патрисия и не представляла, что тишина может быть столь всепоглощающей. Раньше она не отдавала себе отчета, что слышит биение собственного сердца или что звуки, которые до нее обыкновенно доносятся, просачиваются сквозь тишайший шелест крови в ее барабанных перепонках. Теперь все это исчезло.
Открыв глаза, она обнаружила, что лежит на земле, а ее бледно-желтое платье покрыто грязью. Жюльен стоял рядом, жадно наблюдая за ней.
«Я мертва», — подумала она.
Нечто жизненно важное в ней — сильное и доброе — исчезло, и она чувствовала себя опустошенной. Как если бы отныне она не могла слышать иных звуков, кроме эха, не могла прикоснуться ни к чему, кроме тени. Чистый поток непрерывных перемен, бегущий сквозь каждое живое существо, замер в ней навеки.
Больно не было. Но даже мука умирания была лучше, чем сама смерть.
— Чувство потери скоро пройдет, — заметил Жюльен. — Особенно когда ты увидишь, на что мы способны.
Патрисия медленно села. Лепестки раздавленной камелии, вплетенной в ее прическу, осыпались ей на платье.
— Я голодна, — только и нашлась она что сказать.
Жюльен усмехнулся.
— Все мы пробуждаемся голодными. Давай найдем тебе что-нибудь перекусить. О, взгляни-ка, вон кто-то идет.
В сад ввалился Бергард Уилкинс, изрядно пьяный. Впервые Патрисия заметила, что музыка или гул голосов изнутри здания уже не слышны; должно быть, она умерла несколько часов назад.
Альтея будет гадать, куда она подевалась.
Бергард схватился за пухлый живот, почти не владея собой, но разом забыл о своем недомогании, когда увидел Жюльена, нависшего над Патрисией.
— В чем дело? — спросил он. — Ларро, старина, не стоит быть грубым с дамами.
— Не нужно беспокоиться о Патрисии, — заверил его Жюльен. — Ей лучше, чем когда бы то ни было прежде. Не правда ли, дорогая моя?
Патрисия склонила голову набок. Каким-то образом она слышала, как бьется сердце Бергарда. Каждый удар действовал на нее, как призывный бой барабана. Внутри Бергарда текла кровь — горячая, живая кровь…
Она набросилась на него с силой, которой никогда прежде не обладала. Опрокинувшись на спину, он с ужасом уставился на ее впервые удлинившиеся клыки. Ей было больно и в то же время до дрожи приятно. Казалось, так и должно быть.
Вот что она такое отныне!
Затем она укусила его, впиваясь в теплую плоть, чтобы получить то, в чем так нуждалась. Кровь хлынула Патрисии в рот, густая, горячая и свежая, и та жадно глотала, отчаянно стремясь вновь почувствовать вкус жизни. Бергард сопротивлялся лишь мгновение, но затем потерял сознание и обмяк на земле.
— Вот и хорошо, — заметил Жюльен. — Моя свирепая малютка Патрисия.
Не в силах больше пить, она села. Липкая кровь сохла у нее на губах. Бергард, к ее удивлению, все еще дышал, но потом она поняла, что так и надо.
— Он забудет, что его укусили. — Собственный голос показался ей странным. — Совсем как я забыла.
— Несомненно, мистер Уилкинс очнется завтра в полной уверенности, что напился до потери сознания, — как, полагаю, случилось бы и без твоего вмешательства. Шрамы от укуса к тому времени уже почти поблекнут. Никаких следов не останется. Как видишь, все это прекрасно работает.
— Значит, это не убивает. Когда мы пьем.
Как странно говорить «мы», подразумевая вампиров.
— Если только мы сами этого не хотим — как я хотел для тебя.
Жюльен помог ей подняться на ноги и предложил платок. Она промокнула губы, испачкав красным белое полотно.
— Что теперь? — прошептала она.
— Теперь, моя дорогая, мы превратим Новый Орлеан в свою игровую площадку. Мы можем открыто жить вместе, если пожелаешь. Шокировать чернь. Или же отправиться в другие места, где ни единое живое существо нас не отыщет. Мне нужно многое тебе показать. А тебе — многому научиться.
Его пальцы скользнули по глубокому вырезу ее платья, не оставляя сомнений в том, чему он хотел бы научить Патрисию для начала.
Жюльен предложил ей руку, и она оперлась на нее. Ноги у Патрисии подкашивались — не от слабости, а от неожиданного ощущения силы, текущей сквозь нее.
— Давай выйдем через парадную дверь, — предложила Патрисия. — Не думаю, что рабы осмелятся сказать нам хоть слово поперек.
Жюльен медленно, чувственно улыбнулся.
— Превосходная мысль.
Они вернулись в зал Лафайета, к этому времени уже почти опустевший. Пол усеивали цветочные лепестки, облетевшие с дамских букетиков, половина свечей прогорела. Пожилая рабыня, чью спину согнули годы тяжелого труда, ковыляла вдоль стен, задувая оставшиеся. Ведро и тряпки в углу говорили о том, что вскоре ей предстоит приняться за уборку. Должно быть, близился рассвет. Одинокий масляный фонарь мерцал у входной двери.
— Куда ты хотела бы отправиться дальше? — поинтересовался Жюльен.
— В дом моей матери.
— Ты не слишком-то к ней привязана. Полагаю, она вот-вот получит урок, которого не забудет. Не могу дождаться, когда увижу это собственными глазами.
Открыв дверь, он вышел на крыльцо, но Патрисия задержалась на пороге.
— Ты не пойдешь со мной.
— Что ты имеешь в виду?
Схватив масляный фонарь, она швырнула его в лицо Жюльену.
Стекло разлетелось на осколки, смешивая пламя с горючим маслом, расплескавшимся по телу вампира. Он завопил — ужасным, звериным воплем. Все его тело превратилось в огромный факел, он пошатнулся, а затем рухнул на дорожку перед крыльцом.
Глядя на пляшущий огонь, Патрисия думала об Амосе — о том, как долго и усердно он трудился, чтобы освободиться. Она вспоминала добрые сильные руки, обнимавшие ее, и то, как Жюльен бросил его тело в переулке, словно мусор. Она воскрешала в памяти их последний поцелуй.
Сзади к Патрисии приблизилась старая рабыня. Увидев горящего Жюльена, она не стала звать на помощь. Она просто стояла рядом с девушкой и смотрела.
Когда все закончилось и стало ясно, что обугленная масса на дорожке больше никогда не шевельнется, Патрисия обернулась.
— Я Патрисия Деверо. Если понадобится подтверждение того, что это был несчастный случай, скажи им, что я видела все от начала и до конца.
— Если вспомнить, как бывают пьяны эти жеребчики, никто в этом не усомнится.
Женщины обменялись взглядами, а затем Патрисия отправилась в долгий путь домой.
Она подозревала, что в измятом, запачканном платье представляет собой то еще зрелище. К счастью, улицы были почти пусты. Когда она доберется, Альтея придет в ярость, полагая, что дочь оказывала Жюльену Ларро услуги, которые ему следовало сначала оплатить. Патрисия не собиралась долго мириться с подобными разговорами. Она решила закончить сезон, притворяясь человеком, пить, когда захочется, изучать собственные возможности. И как прекрасно она будет смотреться в шелке и атласе, с убранными вот так вот волосами. Жюльен назвал красоту ее доспехами, и она не собиралась отказываться от своей брони. Будучи красивой, ты можешь очаровывать людей вокруг, чтобы они так никогда и не увидели неприглядной правды.
Через несколько месяцев Патрисия научится использовать свои новые возможности. И тогда она сможет начать собственную жизнь.
— Эй, ты там! Девица!
Патрисия остановилась и обернулась. К ней направлялась группка худощавых белых, одетых в потрепанные комбинезоны и драные соломенные шляпы, а на лицах их отражалось недоумение пополам с ликованием. Это был патруль, призванный следить, чтобы чернокожие не разгуливали в комендантский час, — из тех людей, что считают рабом любого, кто не белый.
— Чем я могу вам помочь? — холодно поинтересовалась она.
— Ты одета не как цветная, — заметил предводитель, грязно улыбаясь. — Ты одна из этих квартеронских содержанок?
Остальные скабрезно захихикали.
— Я иду домой.
— Тебе стоит отвечать на мои вопросы, девка. Ты рабыня или свободная?
И Патрисия осознала, что ей больше не придется носить с собой бумаги. Если кто-нибудь бросит ей вызов — белый или черный, живой или мертвый, — ей хватит сил вырвать глотку любому.
Пожалуй, такая жизнь может ей понравиться. Патрисия улыбнулась.
— Я свободна.